— Коли будешь в Гжатске, то не обессудь, навести дом один. Купца Медведева, что в ростовщичестве дело ведет. Ему передай. Скажи, для сына перед Богом ротмистра Кузакова, Александра Ивановича.
— У тебя есть сын? — едва ли иная весть могла бы удивить Андрея сильнее, чем эта.
— Говорю же — перед Богом. Восприемником стал летом прошлым, когда в полк возвращался. Как друга прошу, mon ami, поверни в Гжатск с дороги своей, уважь товарища. Верно, говорят — «с кем соль-хлеб…» [529]. От тебя, вестимо, заразу ту принял — обо всех печься, аки о родных по крови.
Вот и даю часть жалованья крестнику своему. Как говорят, «на зубок». Поспособствуешь?
— Что не сделаешь ради тебя, Александр Иванович, — покачал шутливо головой Андрей, принимая сверток из рук Кузакова. Теперь, когда у него было это обязательство по отношению к другу, разве мог он не поехать в гжатские земли, говорил он себе мысленно. И разве мог, будучи в тех местах не завернуть в Милорадово, чтобы взглянуть своими глазами, как был сделан ремонт дома усадебного, как дела ведутся в имении?"
"И неожиданно вдруг взволновала мысль — не настигнет его где в землях Богемии или Варшавского герцогства письмо от управителя, что Анна Михайловна неожиданно отбыла из Милорадово в неизвестном направлении.
И он сам не мог себе ответить на вопрос, отчего ему так хочется, чтобы она была там, в тех землях, когда приедет в имение. Просто чтобы была там. Пусть только будет, чтобы раз взглянуть на нее, чтобы вспомнить, как она красива, и сохранить этот образ в сердце, заменяя тот, который он невольно стал забывать вследствие столь долгой разлуки.
И Андрей вдруг вспомнил, как впервые увидел Анну на рождественской службе: кокетливый поворот головы, мимолетный взгляд из-под ресниц и ту презрительную улыбку собственного превосходства, которую так хотелось стереть пальцами.
О, mon mauvais ange [530], отпустишь ли ты когда-нибудь мою душу на волю..?
Глава 36
Осень 1814 года, Милорадово
Анна аккуратно, стараясь не запачкать подол платья и редингот, присела возле могильной плиты.
Смахнула с холодного камня желтые пожухлые листья, проводя кончиками пальцев по выбитым буквам и цифрам так легко и нежно, будто боясь те повредить. Она больше не плакала. И боли больше не было в груди. Осталась только грусть и сожаление, а еще чувство вины за то, что так и не призналась, так и не открыла правды отцу. Она от всей души надеялась, что где бы ни был тот сейчас, он не таил на нее зла за это.
