Да и как можно было пропахнуть настолько за время вальсов, в которых он кружил этих некрасивых носатых mesdemoiselles и mesdames, что так и кружили вокруг русских офицеров. Ах, как же это по-прежнему больно — понимать, что другая целовала эти губы, гладила его широкие плечи и спину, получала то удовольствие, которое Мари до сих пор помнила каждой клеточкой своего тела!
— Разумеется, я помню, — кивнул он. — Будьте готовы после первого часа. И одна просьба к вам, Мари.
Вы позволите?
Она была готова на все, что угодно ради него, конечно же, она позволила.
— Прошу вас, дайте понять Василию Андреевичу свое несвободное положение. Иначе может выйти конфуз, а разве надобен он вам, Мари? Он полагает, что вы не замужем. Непозволительное заблуждение для него.
— Я тоже полагаю себя свободной от обязательств по отношению к господину Арндту, — не могла не заметить Мари. — Я вольна располагать собой по своему разумению.
— Вы понимаете, Мари, о чем я веду речь, — отрезал Андрей. — Вы вольны полагать о себе, что вашей душе угодно, но перед Господом вы по-прежнему принадлежите господину Арндту. Если вы позволите мне, я бы сам развеял заблуждение ротмистра.
— Мне это безразлично, — пожала плечами Мари. — Вы же понимаете…
А потом поспешила переменить тему разговора, видя, как Андрей сдвигает брови, как набегает тень недовольства на его лицо.
Снова заговорила об отвлеченном — о предстоящем выходе в магазинчики и лавки, в кофейни, в сады Тюильри, в музеи. Вела себя совсем как тогда, когда носила под сердцем его ребенка, и они точно так же завтракали вместе, беседуя, словно женаты уже не первый год. Когда не заканчивался каждый разговор ссорой, когда он более тепло и с заботой относился к ней. Когда он был к ней привязан узами более крепкими, чем чувство долга по отношению к той девочке, которую он по-прежнему видел в ней.
И первые дни в Париже все так и было. Словно оба затаились на время, внимательно наблюдая друг за другом и старательно сохраняя нейтралитет.
Как и обещал Андрей, они вместе посетили сады Тюильри, были в Лувре, где осматривали картины и статуи, те, что собственным рескриптом защитил Александр, великодушно сохраняя все богатства города французам, не допуская разграбления.
