За время, проведенное в походах и у костров биваков, офицеры успели отвыкнуть от подобного, потому с гораздо большим удовольствием расположились на узких скамьях здесь, в зале трактира, где то и дело раздавался громкий хохот, где можно было смело расстегнуть ворот мундира и курить трубку, пуская кольца дыма в потолок.
Андрей смотрел на улыбающиеся лица и не мог не вспоминать схожие пирушки в трактирах Петербурга, когда гуляли почти той же компанией, что собралась ныне здесь. Только все же были те, кто больше никогда не поднимут бокалы с вином в очередную здравицу, те, кто остался там, в России или землях, по которым проходили походами.
И не мог не вспомнить грозного на вид великана Римского-Корсакова, не увидеть снова, как падает он, сраженный выстрелом на французских позициях. И надо же… коли уцелели те, кто был тогда там, кто уворачивался от клинка русского кавалергарда, должно быть прощены милостью императора, вернулись в свои земли, как ни в чем не бывало!
— Ты снова от нас удалился, mon ami, — присел рядом с ним на лавку Кузаков.
— Куда на этот раз увели твои думы? Снова в Россию?
— На поле близ Бородино, — честно ответил Андрей, и все, кто был поблизости и услышал эти слова, мигом как-то притихли, а Александр вдруг сжал его локоть. — Не могу никак забыть, как ни пытаюсь, — и уже тише сказал только для Кузакова. — Вот ведь как вышло — поляки дважды мне личную обиду нанесли. Сперва там, у Бородино, убив Корсакова, а после…
— Что будешь делать по возращении? — Кузаков по привычке сменил тему разговора, не давая Андрею думать о том, что было.
Не стоила девица, предательство которой было столь велико (подумать только, ради неприятеля предала того, кому обещалась) даже минутного сожаления, по его мнению. Раз Бог отвел, знать, то должно!
— Не знаю, Александр Иванович, видит Бог, не знаю, — покачал головой Андрей. — Маман рукой Софи требует думать о женитьбе. Мол, полно холостым ходить. Лег бы где в землях заграничных, сгинула бы фамилия, разве ж должно?
— И то верно, жениться бы надобно.
Помнишь, как говорили когда-то — шлафрок и колпак на растрепанных кудрях, жена в капоте да чепце подле за кофеем и сдобой…
— …и орущие в мезонине дети, — продолжил Андрей, и оба тихонько рассмеялись. То, что раньше казалось двадцатилетним корнетам сущим адом, ныне виделось идеальной картинкой, которую сам бы себе желал, словно в пику тем увиденным ранее на полях сражений.
— Кстати, о женитьбе.
