— И тогда — простить? А вы, Андрей Павлович, что думаете вы? Простить ли особе за ее очарование и красоту измену и коварство? Довольно ли этих даров, чтобы забыть обо всем, что составляет сущное мужчины? Честь, имя, достоинство…
— Мы неоднократно обсуждали, ma cousine, с вами этот вопрос, если вы припоминаете, — ответил Андрей равнодушно. — И вы осведомлены о том, что я думаю по этому поводу. Когда от чаши откалывается кусок, его уже никак не прикрепить обратно. Нет такого средства, увы…
— Ну, как же, Андрей Павлович, — возразил ему Бурмин.
— А как же чинят сии неприятности? Как-то же правят, бывает, я сам видел то.
— Бывает, — не стал спорить Андрей. — Но трещина, господа… трещину уже никак не скрыть. И даже если нанести слой краски поверх, пытаясь скрыть недоразумение, всякий раз глядя на этот предмет, ты будешь думать, что под тем все та же трещина… она не видна глазу, но она там. Никуда не делась, увы. И удовольствия от вида будет порчено. Voilà tout [519].
В Пале-Рояле, правда, Марии не так понравилось, как она предполагала.
Да, сад был прекрасен, как и описывала ей мадам Элиза в разговоре о Париже — аллеи из раскидистых каштанов, великолепные красочные цветники. Да, лавки в рядах торговых поражали разнообразием товаров, расцветками тканей и удивительной красотой аксессуаров. И она вольна была пользоваться добротой Андрея, который вместе с ней заходил в лавки и сдержанно скучал, пока выбирала что-то, отбивая у нее своим видом — равнодушный и явно скучающий — охоту к покупкам.
Бурмин, старающийся следовать за полковником и его кузиной на прогулках по Парижу, пытался унять ее недовольство, замечая это, но к чему были ей комплименты и угодливая болтовня конногвардейца?
— Быть может, вы завершите покупки вместе с мадам вашей компаньонкой? — предложил Андрей уже в третьей лавке. — Полагаю, что наша компания не подходит для сего действа.
Мари уже было открыла рот, чтобы сказать, что она пойдет с ними, что ее не интересует в таком случае великолепные образчики шляпного мастерства, предлагаемые в лавке, но промолчала, побледнев под цвет белоснежных перьев на своей шляпке.
Даже на миг дар речи потеряла, когда заметила человека, застывшего возле витрины и напряженно вглядывающегося в офицеров, что были с ней в лавке, в эполеты на их плечах.
Это был Лозинский. Она бы едва узнала его не в мундире, не спустись он тогда, в первый вечер в Милорадово, во фраке к ужину.
