— Ты вернулся! Ты живой! Хвала Богородице!
— Надобно бы в дом, — проговорил брат хрипло, и она нахмурилась — не хворает ли? Но нет — ладони и лоб были холодные, горячки не было. — Застудишься, Анечка…
— Пойдем, — потянула она его за руку за собой, отступая в сторону дома, и он вдруг вырвал свою руку из ее ладони, заставляя замереть удивленно на месте. Лешка, денщик брата, тронул ее за плечо.
— Позвольте, Анна Михайловна, подсобить барину, — с этими словами он откинул попону, что укрывала Петра от дождя, помог тому развернуться, чтобы слезть с телеги.
Анна смотрела на брата, который так же не отрывал взгляда от ее лица. В свете фонаря, что зажег швейцар, суетящийся вокруг них, она видела, как брат поджал губы, как бело его лицо от напряжения и… ожидания? А потом перевела взгляд ниже на борт телеги, через который тот перекинул ноги. Вернее, одну ногу — правая половина его панталон была завязана узлом в месте колена, висела безвольно.
Анна тут же задохнулась от волны слез и потрясения, поднявшейся откуда-то из груди, оставившей ослепляющую боль по своему следу.
Ударил вмиг озноб от осознания. Протянула в его сторону руки, желая обнять, утешить, прижать к себе, как он прижимал ее в детстве, когда она жаловалась ему на что-то.
Но Петр успел заметить в ее глазах жалость, прежде чем она укрыла ее за веками, прикрыв на миг глаза, оттолкнул ее руки грубо.
— Оставь меня ныне! Я устал! — сказал он резко, цепляясь за денщика, который с трудом удержал его, помог встать на единственную ногу, подал костыли из телеги.
Так поковылял к дому мимо сестры, замершей под дождем, что уже не стала скрывать своих слез, разрыдалась в голос.
— Вы простите барина, — прошептал Лешка, прежде чем уйти в дом за Петром, помочь тому преодолеть ступени крыльца. — Худо ему ныне совсем…
— Тише, тише, Аннеля, — на ее плечи набросили шаль, потерянную в вестибюле, укрывая ее тело от осеннего холода и дождливой мороси. Крепкие руки обхватили ее, обняли, и она прижалась к мужскому телу на миг, желая хоть как-то унять эту боль, разделить ее с кем-то, чтобы эта ноша не придавила ее к земле, не раздавила ее своей неимоверной тяжестью.
Где ты, думала Анна, поднимая лицо к небу, затянутому чернотой туч. Где ты? Ты мне так нужен, мне так плохо без тебя! Вернись, как обещал когда-то в парке. Только вернись! Ибо мне без тебя…
Глава 22"
"Анна все же сумела взять себя в руки, едва услышала громкий раздраженный голос Петра, доносящийся из вестибюля.
