Тот помещик приехал сам в бивак, на который по воле судьбы расположились полки на принадлежащем ему лугу, пригласил офицеров к себе в усадьбу на ужин и ночлег, обещая отменно накормить. Он жил один — жена умерла от сухотной [287] за два года до того, дочери вышли замуж и покинули имение отца. Оттого и не желал уходить, да и бежать, по словам помещика, ему было некуда совершенно — кроме этой земли и деревеньки ближайшей у него за душой ничего не было.
— Уходите, знать, — тихо проговорил этот невысокий пожилой мужчина в сюртуке с потертостями на локтях.
Он сидел во главе стола и смотрел в окно, не желая показывать своего разочарования и грусти своим гостям. В столовой было накурено — раз не было дам, чувствовали себя свободно и по разрешению хозяина раскурили трубки, пряча от того свои виноватые глаза."
"— Вот увидите, сударь, — запальчиво сказал тогда молоденький корнет их полка, сверкая красными от усталости глазами. — Вот увидите! Погоним вскорости неприятеля прочь с наших земель! Вскорости сызнова встретимся с вами за этим столом и будем пить за здравие императора всея России Александра Павловича!
Офицеры постарше промолчали, не зная, что сказать на то.
Еще седмицу назад они бы тут же вскочили бы со стульев, горячо заверяя хозяина, что армия Наполеона будет разбита к концу лета. Ныне же, после отступления от Витебска, когда за плечами уже маячил Смоленск, они не знали, что сказать ему. Тронул кто-то струны семиструнки, которую принесли по просьбе одного из офицеров, тихо запел в тишине летней ночи, дурманящей головы ароматами цветов, что доносился через распахнутые в сад окна столовой.
— Я вас любить не должен, я не смею. Но воли нет, и слабость в том моя, — первые же пропетые строки подхватили Андрея и, закружив голову, вернули помимо его желания в Милорадово. Он не хотел вспоминать, не время было вовсе для того. Но неизменно возвращался мыслями на каждом ночлеге в прошлое, воскрешая в памяти все от самого начала до момента их расставания.
Поворот головы в серой шляпке, дерзкая надменная улыбка, ее взгляд во время экосеза на Рождественском балу, ее дрожащие пальчики на своих плечах, обжигающие его кожу через тонкое полотно рубахи, когда он целовал ее в лесу. И та ночь и тот грозовой день, дурманящие его голову до сих пор. Казалось, его пальцы помнят мягкость ее кожи и шелковистость ее русых локонов, разметавшихся на его плече.
