– Все потолки и стены останутся в прежнем состоянии, ни капли краски на них не попадет, – произнес он. – Ххешуш уже умеет пользоваться световым пером. Его картины зафиксирует проектор, и мы наложим их на любую поверхность в виде голограмм. Одно прикосновение к прибору, и они исчезнут... то есть исчезнут со стен, но сохранятся в записи и, если угодно, на особой пленке. Нам не потребуются никакие разрешения.
– В самом деле... – пробормотал несколько ошарашенный Хурцилава. – Я почему-то решил, что это будут фрески.
.. фрески, мозаичные панно, роспись по напыленной на стены основе...
– Техника живописи шагнула вперед, – с важным видом поведал Эрик. – Если вы, шеф, не против, я начну собирать предложения.
– В порядке старшинства, я первый, – тут же откликнулся Петрович, устремив мечтательный взор в потолок. – Хочу портрет! Большой! Чтобы мы с его величеством харши’ххе стояли в обнимку на священной шкуре, держа в руках фляжки с «Аннигиляцией»! В верхнем холле, в полный рост!
– Для Ххешуша это опасный сюжет, лучше я сам изображу тебя с владыкой и фляжками, – пообещал Эрик.
– Но в холле такое не вывесишь, это политически неверный ход – могут заподозрить в оскорблении величества. – Сделав паузу, он спросил: – Ну, какие еще идеи?
– Мне вспоминаются рисунки книхов, которые ты нам показывал, – оживился Марсель Пак. – Мне кажется, в самый раз для верхнего вестибюля. Зал овальный, и я представляю, как по всему периметру мчатся книхи, а за ними – бескрайняя степь с зеленой травой, голубое небо, солнце и облака, облака.
..
– Да вы поэт, доктор, – сказал Хурцилава, одобрительно кивая. – Книхи – это хорошо... книхи, травка, солнце, облака, и никакой политики... Я согласен. Везите, Эрик, своего живописца.
* * *"
"Большие диваны из верхнего холла робот-паук перетащил в коридор, стены затянула матовая голографическая мгла, скрывшая прежнюю картину морской охоты. Помещение опустело, лишь в центре торчал столик с приборами и объемистой бутылью кхашаша – на тот случай, если художник пожелает освежиться.
Ххешуш, одетый в новую хламиду, разглядывал зал с таким выражением, будто не мог поверить в свое счастье: эти высокие ровные стены, этот взметнувшийся ввысь потолок – все принадлежало ему, все станет полем для картины, миром, который он придумает. И чудесные инструменты на столе тоже были для него, и чистая одежда, и комната, в которой его поселили, и шкаф, набитый красками, карандашами и альбомами...
