Я так зол, что наверняка причиняю Бон-Бон боль, когда хватаю ее за талию и почти отдираю от себя, ставя на ноги так жестко, будто она — гвоздь. Малышка секунду щурится, а потом пожимает плечами. Ни сожаления, ни раскаяние, ни хотя бы намека на попытку загладить свою вину.
— Кто дал тебе, сопливой малолетке, право совать нос в мою личную жизнь? — зверею я. Хватаю ее за плечи и встряхиваю. Плевать, что она морщится — заслужила. — Ты — просто сопливая девчонка, возомнившая о себе невесть что. Твоя голова, будь она хоть трижды просветленная интеллектом, ни черта не смыслит в моей жизни.
И не тебе, манипуляторше, меня осуждать. Или, думаешь, все вокруг идиоты и не понимают твои далеко идущие планы? Состряпала себя мальчика-одуванчика, послушного и бесконечно благодарного за то, ты превратила его из ботана в ботана-качка с модной прической — и рада. Думаешь, это гарантирует его собачью верность? Ни хрена подобного.
Я разжимаю руки, выпускаю мою карамельку на свободу. Мои удары достигли целы: пусть немного, но раскололи ее панцирь и оттуда снова показалась она-настоящая: злая, как фурия, готовая, если нужно, оборонять свою правду хоть кулаками, хоть зубами.
— Не все мужчины думают членом, — бросает она в меня брезгливый взгляд.
— Все, малышка, и твой Тапок реально либо импотент, если до сих пор не делает никаких попыток тебя трахнуть, либо уже давно и успешно трахает кого-то на стороне. Я бы не задумываясь поставил на второй вариант, и на твоем месте, прежде чем склонять его к сексу, я бы задумался о том, чтобы затребовать с него медицинскую справку.
Знаешь, что бывает, когда недолюбленный ботан вдруг превращается в мачо? Он срывается с цепи и имеет все, что шевелится и имеет соответствующую дырку. А это, умница моя, как правило шалавы без комплексов, которые не всегда заботятся о том, чтобы использовать резинку.
С каждым моим словом Бон-Бон все больше заводится. Буквально вижу, как медленно закручивается ее внутренняя пружина, как она кусает губы после каждой реплики откровения.
Мне ее не жаль, ни капельки. Пусть снимает, наконец, свои розовые очки. Пусть почувствует то, что всю свою сраную жизнь чувствую я: долбаную злость за то, что по мне судят поверхностно, опираясь на какие-то свои умозаключения, не имеющие ко мне ровным счетом никакого отношения.
— Ты все равно не сделаешь мне больно, — говорит Бон-Бон, но мы оба понимаем, что на этот раз ее ложь совсем неубедительна.
