Она обхватывает Альву обеими руками и рыдает от отчаяния из-за этого неудавшегося вечера и своих паршивых сандалий.
Аббэ догоняет их. Он стоит иа дороге в здоровенном пиджаке и, склонив голову набок, сочувственно смотрит на Мадикен. А потом говорит:
— Когда я стоял у костра, мне прямо по башке кто-то засвистал вот этой сандалькой. Может, она тебе подойдёт?
Если бы вдруг разорвалась бомба, Альва и то не смогла бы вздрогнуть сильнее. Она оторопело взирает на Аббэ и на сандалию Мадикен, которую он держит в руке.
А потом вырывает у него сандалию и хватает мальчишку за шиворот.
— Ах ты, паршивец, у тебя, оказывается, всё это время была её сандалия, а ты нам ничего не говорил?!
Аббэ вырывается.
— Откуда же мне знать, что эта дрянь, которой мне заехали по башке, принадлежит Мадикен? Разве Мадикен сама не могла сказать?
— Ах, паршивец! — снова повторяет Альва.
Мадикен крепко спит в эту ночь. День выдался такой длинный, такой чудесный и такой ужасный. Бывают же иногда такие дни, думает девочка, засыпая.
На следующее утро она просыпается рано. Потому что Лизабет уже сидит в углу у печки и забивает в полено гвозди. Тут уж не поспишь.
Мадикен торопливо перегибается через край кровати и смотрит на обе свои сандалии, которые стоят рядом на полу. Милая Альва, она выполнила своё обещание: вычистила сандалии щёткой, намазала их кремом и отполировала до блеска, так что они выглядят как новые. Только кожа на них чуть-чуть потемнела, но этого почти совсем не заметно.
По крайней мере, мама ничего не замечает.
Она приносит своим девочкам шоколад в постель, ведь нынче первое мая. И тут взгляд её падает на сандалии.
— Сегодня можешь их надеть, — говорит мама. — Когда мы отправимся смотреть, как наш папа идёт в колонне демонстрантов. И очень даже хорошо, что ты не надевала их вчера вечером, правда?
— Я надевала их вчера вечером, — признаётся Мадикен, и слёзы, стоявшие где-то поблизости, в три ручья начинают течь у неё из глаз.
Мама всё должна сейчас узнать.
Самое плохое не то, что Мадикен без разрешения надела сандалии, самое плохое, что она хотела сделать это тайком, чтобы мама никогда ни о чём не догадалась.
— Зато одну сандалию она очень хороню сберегла, — вступается за сестру Лизабет, — потому что прыгала до дому на одной ноге. Правда, Мадикен?
Так мама узнаёт и об этом тоже.
Мама сидит и молчит с таким видом, словно, того и гляди, рассмеётся.
— Да-а, хороши у меня дочки, — замечает она наконец.
