И долго стояли молча. Даже Лариса Константиновна оставила их наедине, удалившись на кухню.
Левка давно уже не удивлялся тому, как не только не распадаются, а даже, наоборот, крепнут в разлуке, при долгих расставаниях семейные узы. Держат, не отпускают, даже если видишь родного человека раз в год. Но что это же правило работает для человека, не родного тебе по крови — это все еще удивляло.
Наверное, здесь было иное родство. Но оно, несомненно, было. Эта девушка несколько лет назад вошла в их семью и встала туда, где, кажется, ей было уже приготовлено место.
Левке стала сестрой, матери — дочерью, Василисе — внучкой. Совсем на них всех внешне не похожая, но абсолютно по душе родная.
Наконец, они разомкнули руки. Ту внимательно вглядывалась в его лицо. Никогда ни у кого в своей жизни Левка не видел больше глаз такого цвета. Светло-синий, электрический, рентгеновский. Прохладные женские пальцы прошлись по лицу.
— Ты похудел, — пальцы скользнули по скуле. — Осунулся, — взъерошили волосы. — Ты много работаешь и мало спишь.
И плохо питаешься.
— Он отвратительно питается! — отозвалась с кухни Лариса Константиновна. — Идите пить чай и есть пирог!
Но до пирога дело не дошло. Едва Левка успел пригубить горячий ароматный жасминовый чай, как начался допрос.
— Итак?
— Итак? — Лев повторил вопрос матери. Он решительно не понимал, за что ему предстоит отвечать.
Лариса Константинова некоторое время молча смотрела на него. Тура переводила взгляд со свекрови на деверя.
— Итак, — выдохнула, словно подводя какой-то итог своим мыслям, мать, — не далее как вчера ко мне на работу приходила очаровательная девушка.
Хрупкая стройная брюнетка с глазами трепетной лани. Не назвалась. Но спрашивала тебя. Потом поблагодарила за экскурсию по экспозиции «Каподимонте». А когда я ее пригласила на кофе, в слезах убежала. Ничего не хочешь мне объяснить?
Все, что тогда было смертельно ранено, он завязал в попытке хоть как-то собрать себя, замедлить, отсрочить. У него как назло два дня — без продыху работа.
И ее надо делать. А теперь мать потянула за край — и все размоталось, развалилось, и снова потекла кровь и стало… дико больно.
Дина.
Дина…
Дина приходила. Проверяла. Вся его ложь выползает из всех углов и топит его.
Будь ты проклят, Лев Кузьменко.
Какой ты настоящий без масок?"
"Человек ли ты?
Лев отвернулся, с его губ сорвалось едва слышное шипение, которое он попытался приглушить ладонью. Мать и Ту смотрели на него одинаково встревоженно.
