Вон у того надо спрашивать, – стволом ружья указал хозяин заведения в мою сторону.
– Не боись, спросим! – подытожил голос. – Твою мать, это же охранники с точки Люли…
Люля, Люля… Что-то знакомое. Точно – это же крестник Цемента.
Вот же мразь, и здесь, сука, нагадил!
* * *– Это формальность, – убежденно заявил Дохлер. – Ясно же, что ты сидел нормально, никого не трогал, я и запись видел. К тебе полезли эти мудаки, в итоге огребли! Ну лишканул малость… С кем не бывает.
И пронесся из угла в угол.
Камера, куда меня поместили до судебного разбирательства, – подвальное помещение без окон, три на два метра, с тусклой лампой под высоким потолком. Выделялась на стене выцарапанная надпись готическим шрифтом: «I am /I can», учитывая, что остальные слова и словосочетания никакой особой смысловой нагрузки не несли, кроме как сугубо описывающей обстановку и отношение к заключению в целом, это был блеск: «Я есть, значит, я могу». Надо же, занесло философов-эстетов и в эти края.
– Камера для смертников! У нас тут все быстро, заскучать не успеешь, повесят или башку срубят, – усмехнулся пузатый провожатый, гремя ключами, отпирая массивную стальную дверь."
"Окно кормушки, две камеры наблюдения расположены высоко, чтобы слепых зон не было. Вот и вся обстановка. Ах да, главное – тяжелое металлическое, явно кованое железное кольцо, вделанное в стену, на уровне пояса, к которому меня сноровисто приковали наручниками два дородных конвоира, втолкнув в полутемное помещение, после слов тюремщика.
Сбежать отсюда… Не знаю, не знаю. Вряд ли кто-то смог бы сбежать отсюда даже с дарами Улья, если только не умел ходить сквозь стены. Мне же отчего-то не удавалось переместиться в этом стакане. Умение не откликалось, как я ни старался. Да и стальные браслеты на запястьях, стянутые с безумным идиотизмом товарищами, знавшими толк в садизме, сводили на нет все мысли о свободе. С каждой минутой терялось ощущение рук.
Вот же суки! Несколько часов, и поможет только ампутация. Хотя это же Улей. Но…
Серьезный подход впечатлял. Читая надписи на стенах, я узнал, что не все художники и поэты разделяли мою участь. Большинство из них были свободны в перемещениях по камере, поэтому мне становилось совсем кисло. Я особо опасен? И в голове суматошная мысль: «Допрыгался».
Примерно часа через четыре в камеру ввалился сначала Дохлер, а за ним Третьяк.
