Да и прямо сейчас мне совершенно не хочется убегать.
Магия момента, и в кои-то веки Бергман ничего не портит.
На задворках сознания зудит мысль, что не надо нам целоваться, но её запинывают гормоны. Все еще улыбаясь, я сквозь опущенные ресницы наблюдаю, как Герман склоняется ко мне, и…
Дверь за моей спиной начинает содрогаться от стука…
Выражение лица Бергмана непередаваемо!
— Полиция нравов, чтоб ее… — досада настолько неприкрытая, что я опять смеюсь.
— Я принесла рубашку на смену, — извещает нас Роза Моисеевна.
Я отлепляюсь от своего места, чтобы пропустить ее, но Герман приоткрывает дверь лишь только на узкую щель, достаточную только для того, чтобы просунулась рука с вешалкой.
— Ну, мама! — свирепо ревёт Бергман, рассмотрев принесённое.
Блузка как блузка. Чего ему не нравится?
— Зато чистая и сухая! — отвечает ему Роза Моисеевна под ржач Эльки на заднем фоне.
Гера захлопывает дверь и сверлит меня взглядом.
— Смешно тебе? Это семейный артефакт, реликвия, можно сказать. Она в этом совратила второго мужа и чуть не выдала замуж рыжую!
— Я не понимаю, и чем ты таки недоволен? — раздается из-за двери, и по звуку становится понятно, что Роза Моисеевна прижалась ухом, чтобы подслушать.
— Красивая блузка, приятно посмотреть!
Элькина реплика ничуть не лучше. Давясь от смеха, она подсказывает:
— Ба! Надежнее было бы оставить эту парочку там и не трогать, авось завтра бы в ЗАГС заявление понесли.
— Не учи ученого, — огрызается бабуся. — Надежнее, это когда до свадьбы не дают! Смотреть, но не трогать! О! Давид! Ты наконец-то пришел! Не прошло и года! Я в бинокль видела, ты уже час, как дома, и только сейчас соизволил появиться! Кому нужны пожилые люди, правда?
Роза Моисеевна переключается на нового гостя.
Я уже больше не могу… С подвыванием я сползаю вниз.
— Видишь, какие люди меня окружают? — сопит Бергман.
Почти успокоившись, протягиваю руку:
— Давай сюда свою легенду.
Но Гера подает мне не вешалку, а ладонь, чтобы помочь подняться.
Почему-то этот невинный жест выходит таким интимным, что я смущаюсь и, оказавшись на ногах, сразу отворачиваюсь, чтобы Бергман не прочитал ничего по моему лицу.
Стянув рукава, я изнутри пытаюсь снять чудовищный свитер так, чтобы колючей шерстью не возить по лицу, и мне почти удается. Но петли крупной вязки зацепляются за сережку.
— Что? — реагирует Герман на мой писк, и голос его звучит над самым ухом.
Он подошел поближе, чтобы рассмотреть?
От этой мысли у меня побежали мурашки.
