Друг не оглянулся и не замедлил шага, и еще через несколько секунд Мэтью последовал за ним сквозь заросли деревьев, испещренных глубокими шрамами от картечи.
Они миновали место, где лежало не меньше тридцати французских кавалеристов, ранее скакавших по склону холма. Их нагрудники и шлемы были пробиты пулями. Там, где металл выдержал удар, он был помят, словно его молотили чудовищные кулаки. Некоторые раненые все еще бились в кровавом ужасе агонии.
Хадсон добрался до подножия холма. Мэтью молча последовал за ним по грязному, залитому кровью полю боя.
Фигуры раненых метались взад-вперед в дымной серой пелене. Повсюду слышались рыдания и мучительные крики, сотрясающие небеса.
Мэтью понял, что они с Хадсоном наступают не только на целые трупы, но и на части тел и дымящиеся внутренности, разбросанные в причудливых красных и синих тонах.
Перед Хадсоном вдруг пронеслась лошадь, волоча за собой обезглавленное тело, одна шпора которого застряла в стремени. Лошадь выровнялась и поскакала дальше, унося своего мертвого всадника в последний путь проклятых.
Спустя еще несколько шагов в этом болоте страданий светловолосый пехотинец в темно-синей куртке с голландской оранжевой окантовкой схватил Мэтью за плечи. Он с обезумевшими глазами начал что-то бормотать, очевидно, задавая какой-то вопрос, который Мэтью не мог понять. Внезапно раненый пехотинец бросился бежать по грязи, словно опаздывая на какое-то жизненно важное свидание. Вся его рубашка спереди перепачкалась в чужой свежей крови.
Справа — мертвые и умирающие, слева — тоже.
Хадсон продолжал упорно двигаться вперед, и Мэтью держался на несколько шагов позади него. Сквозь многочисленные крики до Мэтью вдруг донесся жуткий вопль, и он посмотрел направо и вниз, чтобы увидеть симпатичную молодую женщину — вероятно, служанку — в окровавленном коричневом платье, которая держала на руках голландского солдата с открытыми выцветшими голубыми глазами, с пулевой раной во лбу и струйками крови, стекающими из уголков рта.
Она раскачивала его взад-вперед, ее лицо было таким бледным, словно она и сама была на грани превращения в призрака, а глаза смотрели безучастно, как у трупа, которого она в отчаянии пыталась оживить.
Мэтью отвел взгляд, но смотреть было некуда: вокруг было только уродство войны. Он чувствовал, как мужество покидает его, а душа сжимается. Он больше не мог выносить эту прогулку, которой обрадовался бы любой демон из проклятого зеркала.
