Мурзила же щенят вырастил, выучил: водил их на мусорку за деревней кормиться, умывал языком, а в начале мая взял и заявился к прежнему хозяину со всем своим выводком.
Василий Петрович при виде этой первомайской демонстрации растрогался и принял блудного кроля обратно. Щенят деревенские разобрали, а Мурзила остался жить у Сизовых уже не в клетке, а на вольном выгуле.
– Надо же – кролик! Мозгов – чайная ложечка, а повел себя, как образцовый родитель! – услышав эту историю, восхитилась я.
– Не то, что мы с тобой, – совершенно несправедливо, на мой взгляд, обобщила Натка.
Мне казалось, что, как мать, моя сестра несравненно хуже меня, и в те выходные я впервые по-белому позавидовала любимому племяннику. Применительно к нему это было новое для меня чувство: обычно Сенькина непростая жизнь давала мне поводы для острой жалости. Ребенок, растущий без отца, с одной лишь мамашей, с легкостью забывающей о родительском долге ради любовных приключений, это точно не самый благополучный человек на свете.
Но у Сизовых я увидела другого Сеньку – счастливого, свободного от недетских страхов и проблем, обладателя настоящих сокровищ.
И речь не о чердачном хламе, разумеется. В деревне у Сеньки были свобода, красота и простор, любящие и заботливые старики, кролик этот толстопопый…
– А у меня никогда не было толстопопого кролика, – вслух пожаловалась я.
Совсем забыла, что кое-кто из присутствующих болезненно воспринимает упоминание упитанных грызунов.
– Мне нравятся толстые кролики! – тут же сказал Фома, похоже, страдающий аналогичным провалом в памяти.
А ведь Сашка, наверняка, прогрызла ему мозг за щекастого хомяка…
– Жирного кролика в сметанке потушить – пальчики оближешь! – заявила Натка.
И тут же снискала порицание общественности в лице моей дочери:
– Ты че, теть Наташ, мы ж о Мурзиле говорим, а он очень умный, таких не едят!
– Умных не едят? – Натка фыркнула. – Да умных поедом жрут! Вот хоть мать свою спроси…
– Ну, если и не жрут… то надкусывают, – вздохнула я.
Интуиция мне подсказывала, что понедельник окажется тяжелым, а последующие дни не будут существенно отличаться от него в лучшую сторону.
Так и вышло."
"Неделя выдалась неприятной. Не сказать что трудной – бывали дни, когда мне приходилось слушать до десятка дел, и вот это действительно было невыносимо, – а именно неприятной. Плевакин публично пообещал, что процесс будет максимально ускорен, на этой неделе надо было провести собеседования со сторонами и назначить слушания.
