— У-у-у, рыба, — потянул Демьян носом и тоже улыбнулся.
— Я с рыбалки, меня отец привёз.
Он мотнул головой, словно хотел сказать: да не надо было. Но оба знали: надо.
И оба не находили слов. Так и молчали, сцепив руки, глядя глаза в глаза.
«Продолжается посадка на рейс…» — объявили по громкой связи.
— Много бы я дал, чтобы тебя забыть, — Демьян вздохнул.
— Много бы я дала, чтобы никогда тебя не встречать, — ответила Аврора. Глаза щипало.
— Но уже случилось как случилось, — он снял с себя шарф, завязал на её шее.
— Хотел вернуть тебе в Питере. Но раз уж мы решили больше не встречаться…
На его пальце блеснуло обручальное кольцо. Первый и последний раз Аврора видела его в самолёте, но теперь Демьян возвращался домой и снова его надел.
— Передумала?"
"— Нет, — покачала головой Аврора. Жатый чёрно-белый шарф, что ей когда-то дали в подарок в обувном, пах его гелем после бритья. Чёрт, он побрился. — Просто хотела тебя ещё раз увидеть.
— И я тебя, — погладил он Аврору по щеке.
«Заканчивается посадка на рейс…» — снова ворвалась с объявлением диктор.
— Счастливого пути! — сквозь слёзы улыбнулась Аврора.
И не думала, что он рискнёт, но он точно любил рисковать: подхватил её затылок, впился в губы.
Земля плыла из-под ног. Здание аэропорта кружилось. Как в сказке, где-то над головой мерцали лампы, словно волшебные огни… А потом он её отпустил.
— Пора, — шепнул в губы.
Аврора смотрела вслед его широкой спине, пока та не исчезла в дверях. Ещё какое-то время — на чужие спины улетающих в другие города пассажиров, а потом пошла к выходу.
Предпоследний этаж
раньше чувствует тьму,
чем окрестный пейзаж;
я тебя обниму
и закутаю в плащ,
потому что в окне
дождь — заведомый плач
по тебе и по мне.
Нам пора уходить.
Рассекает стекло
серебристая нить.
Навсегда истекло
наше время давно.
Переменим режим.
Дальше жить суждено
по брегетам чужим.[1]
— Мать звонила, — вздохнул отец, едва Аврора хлопнула дверью машины. — Романовский приехал.
Глава 40
— Аврора, да сядь ты, поговорим, — ходил за ней по комнате муж.
Осунувшийся за эти дни, уставший после перелёта, с воспалёнными глазами, но всё равно величественный и красивый, как бог. Густые седые волосы, вьющиеся, подстриженные длинно и зачёсанные назад. Благородный профиль римского патриция. Безупречная осанка. Подтянутый живот. В пятьдесят шесть Романовскому с трудом давали сорок, ну максимум сорок пять, да и то за счёт седины.
