Ирка выглотала своё розовое игристое до дна, Аврора лишь сделала вид — даже не пригубила, мама скривилась после второго глотка (резкое).
— Возьмём с собой, — схватила Лебедева бутылку.
Всю дорогу прихлёбывала из горла — нервничала.
Буксовала, вредничала, останавливалась. Идти было всего ничего: дом Воскресенского стоял на одной из соседних улиц. По меркам района Ирка жила на центральной улице — по ней ездили рейсовые автобусы, Воскресенский — в глубине коттеджного посёлка.
И, наверное, сейчас логично было вспомнить, как Ирка с Вадимом познакомились.
Как всё закрутилось. Как бесконечно ссорились и мирились, всё время друг другу что-то доказывали. Как расстались. Но обо всём этом Аврора вспоминала одна.
Ирка то рвала «куриную слепоту», распустившуюся на обочине. То решила умыться на колонке и минут десять плескалась. То взялась объяснять заплутавшему на грузовике мужику, как проехать на улицу Изумрудную. Аврора стоически терпела.
На небе собрались тучи. Поднялся ветер. Аврора зябко куталась в куртку, под которую ничего тёплого не поддела.
Обнадёживал только сунутый тёть Верой на всякий случай зонтик.
— Трусиха, — в итоге не выдержала Аврора, когда Лебедева уселась на бордюр и стала переобувать кроссовки, поставив рядом бутылку. — Ну и сиди тут, а я пойду.
— Ну и иди, — старательно завязывала шнурки Ирка. — Расскажешь мне потом.
— Ну вот ещё, — хмыкнула Аврора и невозмутимо зашагала одна.
— Рора, как ты не понимаешь, — догнала её Ирка. — Это изменит всю мою жизнь.
— Не только твою.
— Да, ещё мамину, Андрюшкину, Воскресенского, его жены, его родителей. И ладно, если изменит в лучшую сторону, а если разрушит?
— Знаешь, как мне сказал однажды Романовский? Это ложь имеет срок годности. Она свежа и привлекательна лишь очень короткое время, а потом протухает, прокисает, портится. Правда же как хорошее вино, с годами только лучше, правильнее — она раскрывается, обретает глубину и, главное, смысл.
— Твоему Кораблёву понравилось бы, — усмехнулась Ирка.
— Определённо. Но я про Воскресенского.
Тогда да, он бы не понял, не принял. Не простил. Ему было бы куда больнее, чем тебе, знать, что тебя изнасиловали. Практически невыносимо. И ты это тоже понимала, поэтому пощадила, уберегла, защитила от правды. Но сейчас всё иначе. Сейчас уже неважно, что было тогда и сколько мужиков у тебя было после. У вас сын, о котором он не знает. Ты его до сих пор не разлюбила. И думаю, Вадим испытывает к тебе те же чувства.
— А если нет?
— Значит, нет.
