— Я знаю, что там изображено, — пробормотал он, внимательно разглядывая мое произведение.
Я отошла. Смотреть на его разглядывание было невыносимо. Зря я привела его сюда. Выпила за обедом лишнего и осмелела. Да еще и платье напялила. Опять поразила его своей глупостью.
Тамлин целую вечность простоял перед мольбертом и вдруг отошел к стене, нагнулся и перевернул прислоненный холст.
Мои кишки завязались узлом. Это оказался туманный пейзаж, где не было ничего, кроме снега и заснеженных деревьев. Если для меня пейзаж что-то значил, для остальных он оставался мазней.
Напрасно я не спрятала все эти «шедевры» раньше, чем позвала Тамлина. Я открыла рот, приготовившись объяснить, как вдруг Тамлин заговорил:
— Это лес, в котором ты когда-то охотилась.
Он подошел ближе, глядя на унылое пространство, состоявшее из белых, серых, коричневых и черных оттенков.
— Это не только лес. Такой была твоя жизнь.
Его слова слишком ошеломили и, чего скрывать, задели меня. Я промолчала. Тамлин отвернул следующий холст… Темнота, очертания чего-то темно-коричневого, из которого словно выдавливаются узкие ярко-красные и оранжевые полосы.
— А это — твоя хижина по вечерам.
Я хотела подойти к нему, попросить, чтобы он посмотрел на другие работы, на те, что я не стала скрывать, но не успела. Тамлин уже разглядывал третью картину. Крепкая, загорелая мужская рука на фоне сена. Пальцы сжаты в кулак, а между ними — золотисто-каштановые пряди. Мои волосы.
— Парень из твоей деревни.
Тамлин разглядывал картину и тихо рычал.
Потом отошел на пару шагов и прищурился.
— С ним ты иногда предавалась близости. Единственный, кто хоть немного выделялся среди беспросветных тупиц, окружавших тебя.
Никак у Тамлина… взыграла ревность?
— Свидания с ним были единственной отдушиной.
Я не собиралась оправдываться из-за Икаса, особенно если вспомнить недавний Великий Ритуал. Я же ему ничего не сказала. Но если он вздумает ревновать меня к Икасу…
Должно быть, Тамлин догадался о моих мыслях. Он немного постоял, словно успокаиваясь, затем отвернул четвертый холст… Силуэты высоких людей.
Кровь, капающая с кулаков и палок, занесенных над головами. На полу — скрюченная фигура. Лужа крови. Одна нога неестественно вывернута.
Тамлин выругался.
— Значит, ты видела, как эти мерзавцы калечили ногу твоему отцу.
— Кто-то должен был умолять их прекратить избиение, — сказала я, выталкивая из себя каждое слово.
Тамлин бросил на меня понимающий взгляд и стал отворачивать другие картины.
