И я все это проглотила, словно бокал удивительно вкусного вина, какое умеют делать фэйри. Я оказалась ничем не лучше фанатичных «Детей благословенных».
Луна делала его золотую маску бронзовой, изумруды тоже слегка потемнели.
— Ты… чем-то расстроена.
Я подошла к ближайшему кусту и сорвала розу, исколов пальцы о шипы. Мне было плевать и на боль, и на капли крови, падающие на траву. Если я унесу эту розу домой и попробую написать на холсте… опять выйдет жалкое подобие. Мне никогда не достигнуть уровня художников, чьи картины украшали галерею.
И садик Элайны за нашим домом я не смогу изобразить таким, каким помнила… даже если сама Элайна давно забыла обо мне.
Тамлин не упрекнул меня за сорванную розу, хотя наверняка дорожил родительским садом и памятью о своих родителях. Какими они были? Как относились к нему? Наверное, лучше и заботливее, чем мои — ко мне. Если бы кто-то похитил их сына, они бы обязательно отправились его искать.
Боль в пальцах сделалась жгучей, но я по-прежнему крепко сжимала розу.
— Мне невероятно совестно, что все эти недели я даже не вспоминала об отце и сестрах, — сказала я. — Почему? Сама не понимаю. Я не понимаю, почему что-то внутри меня возмущается и шепчет: «Тебе не стыдно все время тратить только на себя?» Вроде бы я не должна стыдиться, но ничего не могу с собой поделать.
Я слегка разжала пальцы, и роза наклонила головку. Мне показалось, что она успела завянуть.
— Все эти годы… я только и делала, что заботилась о них. Боялась оставить их голодными… А они даже не вступились за меня, когда ты пришел.
"
"Волны душевной боли рвались наружу, угрожая разорвать меня пополам. Я чувствовала: мне надо выговориться, иначе быть беде.
— Даже не знаю, почему я ожидала от них защиты. И почему поверила в обман пэки, когда он прикинулся моим отцом… тоже не знаю. Столько «почему». Почему я продолжаю думать об этом? Почему меня до сих пор волнует, как они там?
Тамлин молчал.
— Конечно, по сравнению с твоими заботами… границы, ослабление магии… моя жалость к себе кажется нелепостью.
— Если ты до сих пор горюешь по семье, это не нелепость, — тихо возразил он.
Его слова гладили мне душу, если такое возможно.
— Почему? — устало спросила я и зашвырнула розу в кусты.
Тамлин взял меня за руки. Моя окровавленная, саднящая ладонь оказалась в его сильных мозолистых пальцах. Тамлин поцеловал мои раны, словно отвечая на все вопросы.
Его пальцы коснулись исколотой ладони, согревая ее нежным дыханием.
