Скажи, а с тех пор он виделся с отцом и братьями?
— Да. Отец Ласэна так и не попросил у него прощения за содеянное. Братья слишком боятся меня и потому не посмели даже пальцем его тронуть.
Тамлин говорил без высокомерия. Сообщал то, что есть на самом деле.
— Однако Ласэн не забыл, как отец и братья расправились с его невестой и как пытались его убить. Хотя и делает вид, что прошлое осталось в прошлом.
Все это не оправдывало отношения Ласэна ко мне: слов, поступков и даже предложения меня убить; но теперь я хотя бы знала его страшную историю.
Мне стали понятны стены и преграды, которые Ласэн возвел вокруг себя. Мое тело показалось мне слишком тщедушным, чтобы вместить нарастающую боль. Я тяжело вздохнула и снова повернулась к сверкающему пруду. Мне остро захотелось поговорить о чем-то другом.
— А если я напьюсь из этого пруда, что со мной будет?
Тамлин чуть напрягся и тут же расслабился. Кажется, он был рад уйти от печальных воспоминаний.
— Если верить легенде, напившийся из этого пруда проживет счастливо до самого последнего вздоха.
Нам обоим не помешает выпить отсюда по бокальчику, — добавил он.
— Мне бы, наверное, и всего пруда не хватило, — сказала я.
— Две шутки Фейры за один день. Просто чудо, посланное мне Котлом, — засмеялся Тамлин.
Я улыбнулась одними губами. Тамлин подошел ближе. Чувствовалось, усилием воли он отодвинул от себя печальные и страшные события, касавшиеся Ласэна. Его глаза отражали звездный свет.
— А сколько звездного света тебе нужно для счастья?
Я покраснела от пяток до кончиков ушей.
— Не знаю.
Я говорила правду. Мои представления о счастье никогда не шли дальше удачного замужества обеих сестер и спокойной жизни с отцом, и чтобы хватало еды и времени на живопись.
— Не знаешь, — задумчиво повторил Тамлин, оставаясь рядом. — Может, ты хочешь услышать звон полевых колокольчиков? Или вплести в волосы ленты солнечного света? А как насчет гирлянды из лунного сияния? — спросил он, лукаво улыбаясь.
И это один из верховных правителей Притиании! Его двор стоило бы назвать Двором дурачеств.
Тамлин знал, что я отвечу «нет», что от самой необходимости находиться с ним наедине меня выворачивает наизнанку."
"И все же на этот раз я не съежусь в комочек. Довольно того, что с первых дней моего появления здесь я вела себя как дикарка. Я больше не хочу быть ледышкой, знающей лишь горечь и страдания. И потому я заставила себя весело улыбнуться, хотя в душе вся сжалась, и сказала Тамлину:
— Ты прав.
