– Оружие при вас?
Викоша завел руку за спину, покопался, вынул из-за пояса массивный револьвер с длинным стволом и протянул рукояткой вперед. Оружие оказалось непривычно тяжелым для руки. Удержав на весу, Пушкин отщелкнул барабан, глянул и вернул на место до щелчка. Револьвер лег на стол, дулом к стене.
– Неужели так сильно призрак напугал?
Немировский медлил с ответом, будто собираясь с силами.
– Думаете, с ума сошел? Спился?
– Зависит от того, что именно видели в саду. Описать призрака сможете?
Викоша стал медленно кивать головой, как фарфоровый болванчик.
И улыбаться.
– А, вот в чем дело. За дурака меня считаете, за сумасшедшего, привиделось мне, почудилось… Ну хорошо же, – он сунул руку в карман брюк, вытащил бумажный комок и швырнул сыщику. – А на это что скажете?
Пушкин поймал на лету, как муху. Развернув, прочел написанное.
– Это рука Григория Филипповича?"
"– А кого же еще?! – с издевательской улыбкой проговорил Викоша. – Что скажете? Записочка ко мне знаете когда пришла? Когда брат уж как сутки мертв был! Привет с того света прислал.
Видно, плохо ему там. Не справился и терпит страдания. У меня помощи просит! Как мне с этим жить? Думаете, не спрашивал, кто так мог пошутить? Всех спросил, всех… Его это письмо… Меня зовет… Что теперь скажете?
Записку Пушкин тщательно разгладил и сунул между листами черного блокнота. Встав, опустил револьвер в карман пальто.
– Одеться сами сможете?
Пальто Немировского, испачканное, но целое, свешивалось со спинки стула.
Виктор Филиппович поднялся с некоторым трудом. Одеваться не спешил.
– Куда это повезете?
– Прогуляемся по свежему морозу. Вам будет полезно. – Пушкин раскрыл его пальто, предлагая помощь в одевании.
– Не знаю, дойду ли.
– Недалеко. В случае чего – поддержу.
– Что за тайны, куда собрались?
– Никаких тайн. Навестим место, где убили брата.
Виктор Филиппович чуть заметно вздрогнул, будто подобрался холодок. А может, эликсир перестал действовать.
9После полудня в кондитерской знаменитой фабрики «Сиу и Кº» имелись свободные столики. Утренний кофе уже закончился, а дневной еще и не думал начинаться. Ранняя публика разошлась, поздние завсегдатаи только собирались наведаться. Многие москвичи считали день, в который они не побывали у Сиу, вычеркнутым из жизни. Особые знатоки и ценители считали, что только в ими выбранный час кафе напитывается особым духом, так что раньше четырех делать там нечего.
