Корзинка платочком прикрыта, под платочком колбаски лежали, а под ними пачки ассигнаций!
– Что же не прибрали?
– Поздно сообразила, что под колбасой деньги.
Встав, Пушкин перенес табурет в дальний конец коридора, подальше от задержанной. Мало ли что ей придет в голову.
– Пушкин, вы мне верите?
С ответом он не спешил, медленно подходя к решетке.
– Верите?! – повторила она. – Я никогда не говорила столько правды! Никому!
– Зачем вам понадобилось ехать в морг смотреть на Немировского?
– Он взял с меня слово, что мы увидимся, – сказала Агата.
– Мы увиделись. Я сдержала слово.
В это было трудно поверить. Практически невозможно. Эфенбах точно не поверил бы и поднял на смех.
– Воровка держит слово?! – переспросил Пушкин.
Хорошо, что прутья удержали. Ладонь Агаты чуть-чуть не долетела до его щеки. Только ветерком обдало. Пощечина вышла б знатная.
– Как смеете! Я душу выворачиваю наизнанку, а он… А он… Индюк бесчувственный!
Слезы текли бурно. Агата захлебывалась в плаче.
Индюком его еще не обзывали. Лентяем, лодырем, бездельником – да. Только не индюком. Новые ощущения…
Первым движением Пушкина было достать платок. Он заставил себя не делать этого. Слезы слишком скользкий аргумент, чтобы ему верить. Верить вообще нельзя. Трезвым умом надо сопоставить факты. Фактов было много, а вот трезвого ума сильно не хватало. Пушкин вышел не прощаясь.
В приемном отделении участка Свешников попивал чай.
– Хорошо поговорили? – спросил он, стуча ложечкой о фарфоровый край чашки.
– Рев отсюда слышно. Можно поздравить? Во всем призналась? Составляем признательный протокол?
– Утром видно будет, – ответил Пушкин. – Только не подпускайте к ней близко надзирателя. Она, чего доброго, заговорит его, он и выпустит. Эта барышня мне еще пригодится.
Пристав многозначительно помахал ложечкой.
– Смотри, Пушкин, как бы она тебя не заговорила… Изюм-с! – и Свешников поцеловал кончики пальцев.
– Исключено.
– Да неужели?
– Любовь к математике выше мелочей жизни.
Да и лень мне.
Помахав городовым, которые отдыхали на лавке, Пушкин оставил участок.
– Такой чудак, – сказал Свешников, подливая из самовара крутой кипяток, – что и не поймешь, куда клонит.
20В приемном отделении сыска Лелюхин сиживал допоздна. Вовсе не от рвения по службе. В полиции он служил так давно, что не помнил, сколько точно: лет тридцать, не меньше. Больших чинов не добился, да и не старался особо.
