– Что?! Газетчики?! Я… я не могу, Артемьев! Не могу с тобой пойти, извини! У меня, э-э, поезд. Да, поезд! И как я только выпустила поездку из виду?! Срочно! Вот прямо сейчас мне нужно ехать в деревню к тете! У меня же дела!
Я не забыла, какая широкая у Бампера грудь, но все равно удивляюсь, снова и снова натыкаясь на нее в попытке к бегству.
– Тогда в деревню мы едем вместе. Решено!
– Нет!
– Да! Одна ты не поедешь!
– Еще как поеду! С каких это пор ты мной командуешь? А ну отойди!
– Что случилось, Витя? – интересуется Артемьев-старший, и грудь Рыжего вновь останавливает меня.
Да что ж он такой сильный, что я его никак прошибить не могу?!
– Извините, родители, но, кажется, наши планы меняются. Как видите, у Тани стряслось что-то крайне важное, так что на празднике нас не будет. Очень жаль.
Если я раньше думала, что испытала в жизни все грани стыда, то ошибалась. Вот теперь он – жгучий, горячий – по-настоящему затапливает меня, как только с лица Карловны сходит румянец, и мать Рыжего вмиг теряет голос, вцепившись тонкими пальцами в край стола, поднимаясь из-за него так медленно, словно разучилась вставать на ноги.
"
"– Как не будет?! Что значит, не будет?! Виктор, ты шутишь? Это же наша свадьба! Серебряная! А ты – наш единственный сын! Да это все, все, что мы с Максимом сделали, как прожили, чего добились, большей частью для тебя… Сынок, как же так?!
* * *У Коломбины мягкие волосы цвета горького шоколада – непослушные на вид, отливающие на солнце темно-каштановым огнем, так и льнущие шелковыми завитками к пальцам и нежным щекам.
Я знаю, какие они. Я так долго перебирал их, играя прядями, гладя, пока она спала, что почти приручил. Почти, как приручил девчонку, стоящую сейчас передо мной во дворе моего дома, понурив голову, застыв в нерешительности у открытой для нее двери «БМВ».
– Садись, Коломбина, отвезу в общежитие. Сейчас решу насущные дела и к вечеру приеду за тобой, как можно скорее. Таня, послушай, – касаюсь ее руки, когда она поднимает голову, закрывая глаза, чтобы сделать тяжелый вздох, – прекрати панику.
Я обещал тебе быть рядом и буду. Не случится ничего страшного, это просто семейный вечер. Все будет хорошо. Хорошо, слышишь!
Я смотрю на бледную Коломбину и кляну себя последними словами. То, что я идиот – знал давно, но до последнего надеялся, что небезнадежный. Однако слова матери и удручающий взгляд Уфимцевой подтвердили окончательный диагноз в моем резюме законченного эгоиста: самоуверенный придурок.
