– Ну вот! Жена и вернулась! Две минуты назад! Опять скандалить понеслась, даже двери не закрыла.
– Нет, машина давно стоит, – проговорила Тонечка настороженно.
– С чего ты взяла?!
– Крыша и багажник снегом присыпаны, видишь?.. А капот мокрый, он же горячий, снег на нём тает…
Герман выпрыгнул, огляделся по сторонам, покричал:
– Кондрат! Ты где?! – И прислушался.
Никто не отозвался.
Тонечка выбралась с водительского места и потянула за собой рюкзачок. В рюкзачок она напихала воды в бутылках, сколько взлезло, и аптечку.
Герман заглушил работающий двигатель в красной машине, сунул в карман ключи. Сразу стало очень тихо, как и положено зимой в деревне. Он захлопнул дверь и пошёл к дому, продолжая на ходу оглядываться.
– Не нравится мне всё это, – пробормотала Тонечка. – Что-то здесь не так…
Большой лохматый пёс выбрался из будки, за ним тащилось сено, как видно он спал на нем, отряхнулся и вопросительно брехнул.
Тонечка оглянулась:
– Ты мой хороший! – сказала она псу. – Что-то у тебя вид заспанный! Ты охранный пёс или нет?
– Тонечка, давай за мной!
– Я иду, иду!.
.
В дом вели двойные двери, по виду старинные, на поверку оказавшиеся новомодными – металлические, с тяжелыми хромированными задвижками, почти банковские.
Тонечка недоверчиво посмотрела на двери. Видимо, повар чего-то боялся. Или это его жена, звезда шоу «Любит – не любит», боялась?..
– Кондрат, алё! – проорал Герман из прихожей. – Ты где?!
– Осторожней, Саня, – отозвался из глубины дома больной голос, который Тонечка сразу узнала.
– Иди кругом, прямо не ходи!
Александр Герман замер на пороге комнаты, мельком оглянулся на Тонечку.
– Тоня, иди в машину, – велел он.
Но она уже заглянула, конечно.
Большая комната на три окна была разгромлена, словно в ней дрались стенка на стенку. Пол усыпан битой посудой и какими-то круглыми деревяшками – Тонечка не сразу сообразила, что это ножки от стульев. На светлом ковре, сбитом в сторону, тёмные пятна, много. Неровные, острые, страшные осколки стекла возле старинного буфета, из которого выбиты дверцы, закапаны чем-то красным.
Кровь? Ветер колышет занавеску на распахнутом окне, на подоконнике перевернутые цветочные горшки, батареи засыпаны землёй.
– Кондрат, мать твою!
– Я здесь, на кухне.
Большая комната была разделена на две условные части – кухню и столовую, и та часть, где располагалась кухня, тоже имела выход из прихожей.
Возле гигантской плиты стоял высоченный мужик в тельняшке.
