Герман остановил машину у ворот, заезжать не стал. Тонечка распахнула пассажирскую дверь и посмотрела вниз.
Земля была далеко.
– Купил бы приставную лестницу, что ли, – пробормотала она. – Как пить дать, навернусь.
– Подожди, я тебе помогу.
Но она, разумеется, сама выпрыгнула из салона и пошла к калитке. Снег скрипел у неё под ногами.
Герман отчего-то чувствовал виноватым себя, а злился на Тонечку. Это было новым в его жизни – теперь всегда и во всём или почти всегда и почти во всём оказывалась виновата она!
Тонечка осторожно зашла на участок – он казался совсем не таким, как при свете дня, притихшим, настороженным, с глубокими тенями вдоль забора, похожими на провалы в черноту.
Со стороны будки забренчало, и выбрался, волоча за собой цепь, кудлатый пёс. Он взглянул на Тонечку, потянулся и зевнул во всю пасть.
– У тебя хозяина забрали, бестолочь, – сказала она псу. – А ты спишь без задних ног!
Пёс вильнул хвостом.
– Саш, как его зовут, я забыла?
– Ямбург. Кондрат его с газовой станции привёз, как раз из-под Ямбурга.
– Что делал твой друг на газовой станции под Ямбургом?
Герман ничего не ответил.
…Э-э-э, нет, подумала Тонечка, так дело не пойдёт. Ты всё мне выложишь, милый. Я твоя жена, и именно я в данный момент стараюсь вызволить твоего друга из передряги!..
Впрочем, с расспросами можно подождать."
"– Открывай скорей! Холодно, и лучше на крыльце просто так не маячить.
Герман отрыл дверь – она не была опечатана, – они оказались внутри дома и замерли. Было очень тихо, слышно, как на кухне капает в раковину вода.
– Как ты думаешь, – зашептала Тонечка, в такой зловещей тишине по законам жанра следовало шептать, – он собаке сухой корм даёт или похлёбку варит? Первое, второе, третье и компот!
– Он может, – тоже шепотом подтвердил Герман, рассердился и заговорил в полный голос: – Что ты тут хотела найти? Ничего мы не найдём, темнота хоть глаз выколи.
– Мы задёрнем шторы и включим свет, – бодрым шёпотом ответила Тонечка. – Не бойся, Саша, я с тобой!
– Я ничего не боюсь.
Битое стекло и черепки захрустели, потом что-то зазвенело и покатилось.
– Осторожней, Тоня!..
Послышался шелест – Тонечка зашторивала окна.
– Я всегда думала, – донесся до него её шёпот, – что писать сценарии – самая безобидная и мирная работа на свете. Сидишь себе и пишешь. Пишешь, да и сидишь себе!..
Герман подошел к другому окну, засиневшему в темноте, как только привыкли глаза, и задёрнул плотную занавеску.
– Ох, ёлки-палки! – Она обо что-то споткнулась.
