Интуиция подсказывала Миле: останься, разберись, ведь не от пневмоторакса же дед загибается! Здесь что-то твое, не уходи! Но вокруг деда крутились оба реаниматолога, ставили подключичку, интубировали, лаборантка брала анализы – в общем, к пациенту было не подойти.
На Милин вопрос, каково представление о больном, реаниматолог ответил: скорее всего, инфаркт. В истории одинокая запись терапевта утверждала то же самое. Инфаркт так инфаркт.
– Я вам еще нужна? – спросила Мила для очистки совести, но реаниматологи только отмахнулись: иди, не до тебя!
И она ушла.
Передала по смене, что в реанимацию поступил неясный больной, но доктора туда не торопились: раз не зовут, нечего на свою голову приключений искать.
Через час дед умер. А на вскрытии выявили огромную язву желудка с кровотечением. Начались разборки. К Миле претензий пока не было, благо она записала в истории не осмотр, а только дренирование плевральной полости.
Но на нее этот случай произвел тягостное впечатление, совесть не давала покоя. «Я же чувствовала! Пусть деда привезли с инфарктом, пусть он давно в маразме и никому не мог сказать, что у него болит! Но интуиция меня не подвела, а я не послушала ее, и не потому, что доводы рассудка оказались весомее, а потому, что просто хотела домой! Какого черта не дождалась хотя бы анализа крови? Не осмотрела пациента, как положено, а тупо сунула плевральный дренаж, будто последний фельдшер.
Не захотела пожертвовать несколькими минутами выходного дня, и лишила деда нескольких лет жизни. Чудес не бывает, и он почти наверняка умер бы на вводном наркозе, – возражала себе Мила, остервенело разглаживая кокетку, – но все дело именно в этом «почти».
Ведь целый час дед был живым, тот самый час, за который можно было сделать экстренную ФГС и взять его в операционную».
В комнату заглянул Михаил, сказал, что соскучился. Обнял, поцеловал, поинтересовался, почему она такая мрачная. И Мила рассказала ему про деда, хотя обычно не делилась с мужем переживаниями по поводу работы. Она и сейчас не могла рассказать ему всего.
Не скажешь же мужу, что, поскольку семейная жизнь не задалась, единственное, в чем она могла находить моральное удовлетворение, это сознание хорошо выполненной работы. А теперь и это может исчезнуть, ведь она поступила как последняя халтурщица. И что ей тогда останется? Ни нормальной семьи, ни яркой карьеры, ни искреннего удовольствия от занятий любимым делом у нее нет. Есть только репутация добросовестного врача, но и она скоро полетит в тартарары.
