За что ты бабушку свою, Анну, ненавидел?
– Да как ты смеешь…
– А разве не тебе гонец рассказал, как ее живую в угли горящие бунтари закопали? Что сыновей, внуков, слуг ее побили насмерть? Тебя это обрадовало? А коли нет – почему же ты убийц, душегубов, предателей трогать запрещаешь, наши животы под их сулицы подставляя? Почему меня, который за тебя дрался, хаешь – а этого, уже трижды изменника поганого, Шуйского, под защиту берешь? Хотя не отвечай. Не надо. Ни к чему. Я все равно уезжаю, государь. Ты так рьяно милуешь и прощаешь своих врагов, ты так строг к тем, кто любит тебя и защищает, что быть твоим другом… – Андрей скривился.
– Быть твоим другом невыгодно, государь. Опасно. А становиться предателем я не хочу. Так что прощай…
Он развернулся и быстрым шагом пошел к конюшне:
– Никита, ты где?! Коня седлай! Уезжаю!
Пока среди сотен лошадей большущей конюшни Андрей искал своего гнедого, подошел и холоп. Он знал, где стояли скакуны Лисьиных, где лежала упряжь, быстро уложил на спину коня потник, седло, затянул подпруги, надел узду.
Несколько минут – Зверев запрыгнул в седло, сорвался во весь опор, пулей вынесся из ворот конюшни, пересек двор с еще не убранными трупами, вылетел за ворота и устремился к Пуповскому тракту. На дороге он повернул к Великим Луками и перешел на неспешную походную рысь.
Как Андрей и ожидал, уже к вечеру его нагнал на покрытых пеной лошадях Василий Ярославович с холопами. Боярин натянул поводья, переходя с галопа на рысь, пристроился стремя к стремени, громко хмыкнул:
– Эк ты с государем разговариваешь! Ровно не он, а ты здесь господин.
– Обидно, отец. Ему жизнь спасают – а он вместо слова благодарного еще и ругать начинает.
– Молод он, Андрюша. В походах не бывал, людьми не правил. В книжках оно ведь все куда как проще и красивее получается. Вот и пытается… как в книжках. Пооботрется немного, ума-разума наберется. Советники все же мудрые вокруг.
– Это Шуйский, что ли?
– Князья Шуйские тоже немало хорошего для Руси сделали. И сделают. Однако же велик соблазн власти.
Трудно, непросто от нее отказаться. Вот и буйствуют. Ничего, ребенок у царя родится – тогда перебесятся. Смысла не станет бороться. Не за что.
– Но мы ведь в реальности живем, отец! Сколько крови пролиться может, сколько бед еще случится, пока правитель «пооботрется», пока Шуйские «перебесятся»?
– А сразу ничего и никогда не получается, сынок, – пожал плечами Василий Ярославович. – Однако же жизнь, согласись, все лучше и лучше становится.
