Мэттью Макки трет губы тыльной стороной ладони.
– Это была Мэгги. Там есть такая балка над алтарем. По крайней мере, раньше была. Чтобы вешать кадило или ящичек для записок. Думаю, это был какой-то архитектурный элемент, но мы ею пользовались. Словом, Мэгги привязала веревку к этой балке и повесилась. И незадолго до моего прихода. Может, пока я завязывал шнурки. Или когда задувал свечу? Но она была мертва, я не мог ошибиться. Вот почему она не пришла.
В Мозаичной комнате очень тихо. Мэттью Макки снова пьет из кружки.
– Спасибо вам, Рон.
Рон только машет рукой: не за что.
– Она оставила записку, отец Макки? – спрашивает Крис.
– Записки не было. Я поднял тревогу – без шума, конечно, не следовало всем этого видеть. Я разбудил сестру Мэри, и она мне все рассказала, как было.
– Рассказала? – повторяет Донна.
Мэттью Макки кивает сам себе, и поводья на минуту перехватывает Элизабет.
– Мэгги была беременна.
– Чтоб меня! – восклицает Рон. Мэттью поднимает глаза и продолжает рассказ.
– Она кому-то доверилась – другой молодой монахине.
Я так и не узнал кому. Мэгги, как видно, считала ее другом, кто бы она ни была, но ошиблась. Та монахиня рассказала сестре Мэри, и тогда около шести часов, после молитвы, сестра Мэри вызвала Мэгги к себе. Сестра Мэри мне не рассказывала, что она ей наговорила, но можно догадаться, и Мэгги велено было убираться из монастыря. Переночевать последний раз, а потом прямиком в Ирландию. Я, по-моему, зажег свечу около семи. Мэгги вернулась в спальню – может быть, вот в эту самую, где мы сейчас.
Она, конечно, знала, как выскользнуть незаметно, вот и вышла. Но в тот вечер она ко мне не пришла. Она отправилась прямо в часовню и надела петлю на шею. И лишила жизни себя и нашего ребенка.
Мэттью Макки поднимает глаза на шестерых людей в комнате.
– Вот и вся моя история. Как видите, кончилась она нехорошо. И больше уже ничего не было хорошо.
– Как же ее похоронили на холме? – спрашивает Рон.
– Такое было условие договора, – объясняет Макки. – Чтобы я уезжал и никому ни слова.
Вернулся в Ирландию. Мне нашли работу в Килдэре, в учебной больнице. Все документы уничтожили, составили новые – церковь в те годы могла делать что хотела. Меня хотели убрать с дороги без шума и скандала. Ни одна душа, кроме меня и сестры Мэри, не видела ее повешенной. Не знаю уж, что они придумали, но только в их истории не было священника, ребенка и самоубийства. Я взамен просил, чтобы ее разрешили похоронить в Саду вечного покоя.
