– И ты знаешь, сколько он просиживает на той скамье, будто территорию метит, – добавляет Рон. – Раньше с женой там сидел, да? Теперь он там ищет покоя, так? Нельзя лишать человека покоя, тем более в наши годы. Большие перемены не для нас.
Ибрагим кивает.
– Большие перемены, да. Приходит время, когда прогресс уже не для нас.
Что так украшает Куперсчейз в глазах Ибрагима – это что в нем столько жизни. Столько забавных комитетов и смешной политики, споров, движения, сплетен. С каждым новичком что-то незаметно меняется, смещается равновесие.
И с каждым прощанием тоже – каждое напоминает, что здесь нет ничего постоянного. Здесь общество, и такое, в каком, по мнению Ибрагима, следовало бы жить всему человечеству. Если хочешь побыть один, просто закрываешь входную дверь, а захочется быть с людьми – просто открой ее снова. Если и существовал лучший рецепт счастья, Ибрагим пока о таком не слышал. Но Бернард потерял жену и, судя по всему, еще не нашел выхода из своего горя. Вот он и сидит на файрхэвенском пирсе или на той скамье, и нечего спрашивать, в чем дело.
– А ты, Рон? – спрашивает Ибрагим. – Где ты находишь покой?
Рон поджимает губы, хмыкает.
– Задай ты мне такой вопрос пару лет назад, я бы расхохотался и вышел вон, верно?
– Верно, – соглашается Ибрагим. – Мне удалось тебя изменить.
– Думаю… – Рон оживился, глаза заблестели. – Думаю…
Ибрагим отмечает, как расслабляется лицо Рона, когда тот решает, что лучше выдать правду, чем ломать голову.
– Честно? Я в голове все пролистал – все, что положено сказать на такой вопрос.
Только слушай. Пожалуй, что здесь, в этом кресле, с приятелем, когда пьешь его виски, а на улице темно и есть о чем поговорить.
Ибрагим, сцепив пальцы, слушает не перебивая.
– Ты просто подумай обо всех, кого здесь нет, Иббси. Обо всех бедолагах, которые не пробились. А мы вот здесь, паренек из Египта и паренек из Кента, мы пробились, и еще где-то в Шотландии кто-то сварил для нас виски. Самое то, а, сынок? То, что надо.
Ибрагим кивает. Сам он находит покой у стенки с папками, что у него за спиной, но ему не хочется портить минуту. Рон замолчал, и Ибрагим понимает, что он ушел в самую глубину себя. Затерялся в воспоминаниях. Ибрагим умеет молчать – пусть Рон уходит, куда ему нужно уйти. Подумает о том, о чем ему нужно подумать. Ибрагим за свои годы видел такое много-много раз – в людях, сидевших в этом самом кресле. За это он в первую очередь и любит свою работу.
