В мастерской установилось шаткое перемирие. Моим уделом по-прежнему были реставрация и мелкие скульптуры, при этом Нери доставались лучшие камни, благородные персонажи и сюжеты. Я все чаще уходил вечерами, вливаясь в темный круг знакомств людей из цеха обтески. Я чувствовал себя с ними хорошо. Они не ходили по струночке и плевали на то, что я родился не в рубашке. Между двумя стаканами сомнительного пойла мне доводилось видеть драки, разборки, предательства, но никто из этих изгоев ни разу не назвал меня карликом. Нередко бывало, что, хорошенько выпив, кто-то из них торжественно вставал.
Наступала тишина, и звучала такая оперная ария, что у всех выступали слезы. Эти ребята пели, потому что хотели высказаться и не знали, выпадет ли шанс сделать это завтра. В такие ночи эти каморки с заляпанными полами упивались пением какого-нибудь Карузо, промышлявшего контрабандой, и превращались в лучшие сцены мира. Паяцы там были реальные психи, а уж про Дон Жуана и говорить нечего, все эти певцы не пропускали ни юбки и, если требовалось, не брезговали убийством.
Этим летом умрет настоящий Карузо, Джузеппе ди Стефано только родился на Сицилии и пускал свои первые вокализы, но сколько других кончили свои дни на таких помойках? Один неверный шаг, один неверный взгляд — и они бы пели Nessun dorma не в Ла Скала, а перед кучкой пьяниц, инвалидов и прочих людей, отупевших от работы и голода. Не скажу, что наша публика была менее разборчива. Готов поспорить, что завсегдатаи лож Ла Скала, самопровозглашенные ценители вкуса, готовые освистать при малейшей оплошности, никогда не слышали настоящей оперы.
Джезуальдо[14] был убийцей. Караваджо тоже. Искусство иногда творят руки, обагренные кровью.
Моя ночная жизнь имела одну цель: заглушить мысли о Виоле. Я так и не получил о ней ни малейшей вести. Возможно, я интуитивно чувствовал, что нужно учиться жить без нее. Абзац подтвердил, что она вернулась в Пьетра-д’Альба. Карета скорой помощи, пролетевшая ночью на полной скорости сквозь деревню, не осталась незамеченной.
Но с тех пор Виолу никто не видел, даже Анна Джордано, которая теперь полный рабочий день работала на вилле, где Орсини вновь принимали цвет общества. Виола не выходила и не появлялась на публике. О ней заботились всего две горничные, десятилетиями служившие семье.
Не получая ответа на свои письма, я предположил, что родители фильтруют ее почту. Поэтому я через Абзаца поручил Анне передать ей письмо напрямую. Или, во всяком случае, доставить как можно ближе.
