Они утверждают, что человеческие слабости, ведущие к самоуничтожению, погружают их на творческое дно, откуда они возвращаются просветленными и вдохновленными – или что-то в этом роде. У мамы волосы привычно заколоты кисточками, а у папы из карманов валится карандашная стружка.
– Кто-то не ночевал дома? – Увидев меня, мама перегибается через спинку стула и играет бровями.
– Ма, я же говорила про корпоратив.
– Да-да, красотка, я помню, – тянет она и предлагает мне свой кофе.
– Оксана не приходила? – аккуратно, стараясь не выдать лишних эмоций, спрашиваю я.
– Наверху, вещи собирает, – отмахивается мама, будто все прекрасно понимает и без моих объяснений. – Сказала, что ты разбила ей сердце.
Я беру ее кружку и делаю три больших глотка, чтобы стать капельку бодрее. Но, конечно же, чуда не случается.
– Она что-нибудь говорила?
– Кучу проклятий и значений карт, – папа невозмутим. – Разбирайтесь сами, мы не лезем. Нам тоже когда-то было двадцать.
– Подкинь ей ключи от дома в сумку, пока не видит, – улыбается мне мама, протягивая связку, которую сделали год назад для Оксаны и которую она, видимо, демонстративно вернула родителям.
– Ладно.
– И предохраняйся.
– Ма-а-ам, – тяну я смущенно, а она хихикает, но в дискуссию не вступает.
Я же набираюсь храбрости и иду наверх, чтобы застать полный бедлам в своей комнате. Все ящики и шкафы открыты, на полу лежит полупустая спортивная сумка, а Роксана… Роксана, увидев меня, растерянно замирает на секунду со своей юбкой в руках, а затем, демонстративно нацепив злую усмешку, смотрит на меня уже с вызовом.
– Нагулялась? – Она привычно вскидывает подбородок, защищаясь.
– Тебя это не должно касаться, – холодным спокойным тоном отвечаю я, хотя в груди бурлят злость и негодование. – Твоя куртка, кстати.
Бросаю джинсовку рядом с сумкой, не говоря о том, что вообще-то ждала ее. И даже молчу про блок, хотя меня распирает.
– Как поживает Майк? – спрашиваю Роксану, и она тотчас поджимает губы.
– Я просто… – делает вдох, хочет что-то сказать, но передумывает и хмурится.
– Мне было больно, и я просто переключилась.
У нее всегда все просто.
– Больно от чего? – Я закипаю, как бабушкин чайник, от ее простоты. Со свистом. – Роксана, блин, он даже имени твоего не помнит! Ты не можешь меня ни в чем винить! Он не твой парень!
– А чей? Твой?
Я рычу и топаю ногами, потому что все это не-воз-мож-но! Роксана бывает по-настоящему невыносимой, когда хочет этого.
– Он мой… друг! – говорю ей, потому что она только дуется.
