Остальные устанавливали большой пурпурный шатер и несколько палаток на склоне холма. Так понимаю, там будут места для знатных зрителей, в том числе для маркграфа Монферратского, которые с удовольствием понаблюдают за взятием города. Меня всегда поражала обыденность начала осады. Все действовали спокойно, размеренно. Ни криков, ни оскорблений. Идут себе люди с лестницами, арбалетами и копьями. Такое впечатление, что несут образцы своих товаров. Коммивояжеры, твою мать!
— Никак осаждать собрались?! — удивился Рамон Мунтанер, который стоял рядом со мной на надвратной башне.
— Решили воспользоваться моментом, — подтвердил я.
Один отряд генуэзцев захватил наши галеры и лени, перегнал к месту стоянки своих. Они долго рассматривали недостроенную бригантину, что-то обсуждали, темпераментно жестикулируя, а потом все-таки подожгли ее. Выпачканная смесью из оливкового масла и извести, она горела не хуже, чем предыдущая. Я смотрел, как пылают мои надежды и мечты, и подсчитывал, сколько золотых монет разных стран превращаются в дым.
Как пришли, так и ушли. Если не везет, то снаряд два раза попадет в одно и тоже место.
Поэтому не разозлился на Рамона Мунтанера, который сказал:
— Город осаждают каждый раз, когда ты начинаешь строить корабль. Делай следующий в каком-нибудь другом городе, а?
— Уговорил! — с наигранной шутливостью произнес я.
Всю ночь мы дежурили на стенах. Нас было слишком мало, чтобы надежно защитить весь периметр. Облачили в доспехи часть женщин и расставили между мужчинами, чтобы казалось, что нас больше, чем есть на самом деле.
Создали под моим командованием особый отряд из двадцати человек, который будет переходить туда, где ситуация осложнится.
Штурм началась утром. Точнее, генуэзские арбалетчики заняли позиции вокруг города и принялись обстреливать защитников. У нас сразу появились убитые. По большей части это были женщины, которые, впервые попав под обстрел арбалетчиков, не знали, как надо прятаться. Рамон Мунтанер приказал женщинам перейти в башни. Часа через два все три отряда с лестницами в руках пошли на штурм.
Они перебросили через ров длинные сходни, которые привезли с собой. Перебрались к стенам без проблем, но залезть на них не смогли. Я сам убил не меньше двух десятков генуэзцев. По крайней мере, столько стрел не досчитался в своем колчане. Поскольку доспехи на генуэзских пехотинцах были вшивенькие, уверен, что каждая моя стрела была если не смертельной, то ранила тяжело. Под стенами выросли горы из трупов.
