Но ведь случай он, возможно, придумал сам, и его суть была неопределенной и ускользала, будто угорь. Сент-Джеймс положил нож и потянулся за птифурчиком. Джози приветствовала его выбор.
— Я сама их украсила, — пояснила она. — По-моему, розовый с зеленым самый красивый.
— Что она за травница? — спросил Сент-Джеймс у Джози.
— Мисес Спенс?
— Да.
— Типа доктора. Собирает всякую всячину в лесу и на холмах, хорошенько смешивает и измельчает. Смеси всякие — от жара и судорог, от насморка и прочего. Мэгги — мисес Спенс ее мама, а она моя самая лучшая подруга, она очень хорошая, — так вот Мэгги никогда не ходит к докторам, насколько мне известно.
Если у нее чирей, мама накладывает ей пластырь. Если температура — готовит лечебный чай. Она заставила меня полоскать горло, когда оно у меня заболело — я как раз была у них в гостях в Коутс-Холле, они там живут, — я день пополоскала, и боль прошла.
— Значит, она разбирается в травах.
Джози кивнула:
— Вот почему, когда мистер Сейдж умер, все выглядело так скверно.
Люди удивлялись, как это она могла не знать. То есть лично я не отличила бы дикорастущий пастернак от ядовитой травы, а мисес Спенс… — Она замолкла и развела руками.
— Но ведь следствие наверняка рассматривало эту версию? — заметила Дебора.
— О да. Прямо у нас, в магистратском суде — вы еще не видели его? Загляните туда перед сном.
— Кто давал свидетельские показания? — спросил Сент-Джеймс. Ответ предвещал новое беспокойство, и он уже почти знал его заранее. — Кроме самой миссис Спенс?
— Констебль.
— Мужчина, который был с ней сегодня вечером?"
"— Он самый. Мистер Шеферд. Это точно. Он нашел в субботу утром мистера Сейджа — его труп то есть — на тропе, которая ведет в Коутс-Холл и на Фелл.
— Он проводил расследование один?
— Кажется, да. Ведь он наш констебль, верно? Сент-Джеймс увидел, что жена с любопытством повернулась к нему и, поднеся руку к голове, принялась теребить прядь волос. Она не произнесла ни слова, но сразу поняла, в каком направлении движутся его мысли.
В сущности, это их не касается. Они приехали сюда отдыхать. Подальше от Лондона, подальше от дома, чтобы никакие профессиональные или хозяйственные дела не отвлекли их от очень важного разговора, который давно откладывался.
И все же не так-то просто уйти от пары дюжин научных и процедурных вопросов, которые стали его второй натурой и настойчиво требовали ответа. Еще трудней было уйти от монолога Иэна Резерфорда. Он все еще звучал у него в ушах.
