— Мог ли он куда-то зайти по пути домой?
Она посмотрела на Холл, возвышающийся над окрестностями, потом на дубовую рощу за ним, подумала и твердо заявила:
— Нет. В том доме живет Полли Яркин, его экономка, к тому же туда пришлось бы делать крюк. Да и зачем ему было туда идти? Ведь он видит Полли каждый день у себя дома. Кроме того, в деревню легче возвращаться по тропе. Колин и нашел его утром на ней.
— Вам не пришло в голову позвонить ему в тот вечер, когда вас стало тошнить?
— Я не связывала свое состояние с пищей.
Я уже сказала, что у меня было нечто вроде гриппа или простуды. Если бы он сказал перед своим уходом о недомогании, я бы, возможно, и позвонила. Но он не сказал. Вот я и не предполагала…
— И все же он умер на тропе. Как далеко отсюда? В миле? Меньше? Яд настиг его довольно быстро, не так ли?
— Пожалуй… Да.
— Интересно, как же так получилось, что он умер, а вы нет?
Она твердо встретила его взгляд:
— Не знаю, что и сказать.
Он молчал добрых десять секунд, но она не отвела глаз.
Он кивнул и устремил взгляд на пруд. Его края были затянуты корочкой льда, и она, словно слой воска, окутывала тростник. Скоро пруд покроется льдом до середины. А когда полностью затянется льдом, будет выглядеть так же скучно, как и окружающая его схваченная морозом земля. Человек осторожный обойдет этот участок стороной. Рассеянный или не знающий местности попытается пройти напрямик, провалится под ненадежную, хрупкую поверхность и окажется в гнилой, стоячей воде.
— Какие сейчас у вас отношения с дочерью, миссис Спенс? — спросил он.
— Слушается ли она вас после кончины викария?
Миссис Спенс достала перчатки из рукавов пуловера. И сунула в них руки, пошевелив голыми пальцами. Было ясно, что она намерена вернуться к своей работе.
— Мэгги никого не слушает, — ответила она.
Линли сунул кассету в магнитолу «бентли» и повернул ручку громкости. Хелен была бы довольна выбором — «Концерт ми-бемоль мажор» Гайдна с Уинтоном Марсалисом (труба). Бодрое и радостное сочинение, мягкие звуки скрипки на фоне отчетливых звуков трубы, все это нисколько не походило на его обычный выбор «русского, мрачного.
Боже, Томми, неужели они не пишут ничего, что могло бы хоть чуточку порадовать слушателя? Что заставляет их быть такими унылыми? Может, погода?». При мысли о ней он улыбнулся. «Поставь Иоганна Штрауса, — попросила бы она. — Ах, ладно. Понятно. Слишком простенький для твоего изысканного вкуса. Тогда компромисс. Моцарт».
