У него были лоснящаяся физиономия, редеющая шевелюра и мясистые руки.
— Мелюзгу можно оставить одну?
— Конечно, почему нет? Старшая все умеет.
— Все? — Джек осклабился и подвинулся ближе к жене. Хилари с ужасом догадалась, что он подразумевает что-то неприличное. Но Эйлин только расхохоталась и привлекла его к себе.
— Брось, старый козел… блудливый морской волк… Ей всего девять лет. — Она, все так же хохоча, прижалась к мужу; тот впился в ее рот жадным поцелуем и засунул ей руку за пазуху.
— Сколько тебе было, когда ты начала? — спросил Джек, оторвавшись от жены.
— Тринадцать, — с притворной скромностью ответила она, но оба прекрасно знали, что это ложь. Эйлин ухмыльнулась и пошла за пивом. И вдруг заметила Хилари сквозь открытую дверь кухни. — Ты это что подглядываешь, гаденыш этакий?
— Я мыла посуду… Извините…
— Марш в свою комнату! — завопила Эйлин, хлопая дверцей холодильника. — Чертово отродье!
Она так и знала, что с ними хлопот не оберешься. Но пока Джек не возражает, они все-таки приносят деньги.
В восемь часов Джонсы ушли. Мегана с Александрой уже спали в узкой, без притока свежего воздуха комнатенке, а Хилари лежала в темноте и думала о матери. Мама ни за что не допустила бы ничего подобного. Ни в коем случае! Она дала бы Эйлин нагоняй, забрала бы дочерей и как-нибудь где-нибудь устроила для них настоящий дом. Она, Хилари, так и сделает. Да. Обязательно что-нибудь придумает… найдет способ убежать… и куда… и еще деньги… Она не позволит издеваться над своими маленькими сестренками и сделает все, чтобы защитить их.
А пока нужно держать их подальше от Джека с Эйлин, развлекать играми в спальне или на поросшем сорняками дворе. Хилари станет готовить им пищу, купать их, чинить одежду. Она лежала и думала обо всем этом, пока ее не сморил сон. А когда проснулась, было уже утро. Ее разбудила Мегана: испачкала пеленки.
В общем это был спокойный ребенок — с рыжими, как у мамы, волосами и большими голубыми глазами, тогда как у самой Хилари были черные — в отца — волосы и зеленые глаза Соланж.
Но вот кто был вылитая мать, так это Александра. Всякий раз, когда Хилари смотрела на сестру, у нее разрывалось сердце.
Она приготовила завтрак — еще до того, как встали Джек с Эйлин, — а затем повела девочек во двор играть. Хилари нарядила их в голубые хлопчатобумажные платьица, а сама надела красное и повязала фартук. Этот фартук мама купила незадолго до своей гибели; Хилари очень его любила. Вот надела — и стало немного легче.
