Я чувствовала как все, что я любила и ценила, меняет свои очертания, показывая уродливые формы. Это убивает, выворачивает душу, точнее… что от нее осталось.
Я ни разу его не перебила. Ловила каждое слово. Впитывала в себя эту отраву. Я хотела знать все, и он говорил и говорил… за окном наступила ночь, а Рома ни на секунду не отведя взгляда, продолжал свою исповедь.
Его детство, которое не укладывалось в голове, моя мать, авария… Алена и ее боль, кто в этом виноват, безумная зацикленность сестры на мести.
Вениамин… оказавшийся исчадием ада. И все вертится вокруг денег…
Кровавое наследство…
На удивление каши у меня в голове нет. Пазлы становятся на свои места, образуют уродливую картину реальности. Я вижу ее целиком, и с каждым новым открытием нечто во мне отмирает. Дико больно, но я хочу этой боли, она нужна мне. Хочу прозреть окончательно.
Судьба не дает нам испытаний, которые мы не можем выдержать, значит, я смогу принять эти удары. Все до одного.
Рома говорит о своих мыслях, переживаниях, чувствах ко мне.
Я вижу перед собой другого человека… Настоящего Романа. Глаза больше не прячут страхи и боль, он открыт передо мной, он обнажил душу, и я, ступая по острым осколкам, иду по этому лабиринту, заглядываю в каждый угол. Теряю частицу себя, но продолжаю идти, мне жизненно необходимо дойти до конца.
— Теперь ты знаешь все, — с этими словами Рома склоняет голову, с губ срывается вздох облегчения, такой протяжный, что ощущаю его физически.
Я молчу. Долго.
Позволяю правде осесть во мне. Впитываю боль и реальность, о которой понятия не имела. Ощущаю каждый натянутый нерв в теле. Продолжаю сидеть неподвижно.
Муж поднимает голову и смотрит на меня глазами, той самой побитой собаки из детства. Она в нем живет, и никуда не ушла. Но только в данный момент я это вижу.
— Почему я слышу это сейчас? — это первые слова, которые произношу с момента его исповеди. Они глухие, пропитаны отравой правды, очень горьки на вкус.
— Я так хотел оградить тебя от боли, от предательства.
Лерочка, я так хотел, чтобы ты была счастлива, — протягивает ко мне дрожащую руку, но так и не решается прикоснуться.
— А имел ли ты право выбирать за меня? — все еще не могу пошевелиться. Правда опутала, но вот это состояние памятника, позволяет сохранять видимость спокойствия.
— Ты — мое сокровище, и я оберегал как мог, — он тоже измучен правдой. Он разрешает себе быть самим собой, уязвимым, ранимым, искалеченным.
