Моя любовь его подняла, — она говорит с запалом, и все время глаз с Аришки не спускает.
— Отец, когда нас бросил, мама слегла от горя. Лежала и в одну точку смотрела. Врачи только руками разводили… — мужчина вздыхает, дергает себя за бороду. — К отцу она запретила обращаться. Не хотела, чтобы он из жалости вернулся.
— Пашка, чтобы денег заработать, мать вылечить, доказать отцу, что мы справимся, на стройку пошел работать. Отец пробовал наладить с нами общение, деньги приносил. А мы с Пашкой обозлились и его на порог не пускали, его подачки в лицо ему кидали.
Больно было на маму смотреть, за что он так с ней? Мы-то ладно, а вот она, — Светлана смотрит на старушку с такой любовью, у меня душа наизнанку выворачивается. — А где он, где стройка? Молодой художник, он же ничего тяжелее кисти в руках не держал. Упал он с высоты… и травма позвоночника
Меня ноги не держат. Присаживаюсь на деревянную кровать. Дико. Жутко. Невозможно осознать.
— Тогда Аркадий одумался. К нам хотел вернуться.
У сына в больнице время проводил, сам его лечением занялся. Маму сказал, вылечит любой ценой. И ведь стало получаться у него, Паша первые шаги начал делать… мама оживала постепенно, — Светлана всхлипывает. — Только отец метался, ты маленькая, он тебя очень любил, души не чаял.
— Он на коленях стоял, у меня прощения просил, раскаялся, — сухонькие руки старушки дрожат, — А на следующий день не стало моего Аркадия.
— Сердце папы остановилось, — всхлипываю.
— Остановили его сердце.
Хахаль твоей матери его со свету сжил, — Зоя Ивановна закрывает лицо руками и начинает выть, душераздирающие звуки, тихие, жалобные, пропитанные жуткими страданиями. С годами ее боль не утихла, она с ней всю жизнь живет.
— Матвей… нет… мама с ним позже познакомилась, — мотаю головой. Не хочу верить.
— Он… он, — цедит со злостью Светлана. — Мама как узнала, у нее ноги отнялись. А Пашка, он едва ходить начал, а пошел к этому борову разбираться. Разобрался, — вздыхает, — Что с тех пор так на ноги и не встал.
— Да, что я, вот Светка, — мужчина подъезжает на инвалидной коляске к сестре, — Она наша кормилица, могла врачом стать. Недоучилась. Медсестрой пошла работать, всю жизнь с нами возится, горбатится, за любые подработки хватается, чтобы нам на лекарства заработать. На личной жизни крест поставила. А мы бесполезно висим на ее шее.
— Просите, — из горла вырывается надсадный хрип.
Груз вины моей матери давит, так, что задыхаюсь.
