Там смерть, там боль, и каждый день может стать последним в жизни, поэтому сознание меняется. Есть стойкие, а есть слабые духом. Не все могут выдержать разлуку. Дом далеко, а однополчане близко, вот некоторые и поддаются искушению.
— И всё равно, нельзя становиться предателем, — упрямо сказала Рая. — Лучше бы его убили.
Я охнула:
— Как можно, Рая! Ты что, его совсем не любила?
— Любила. — Она резко качнулась вперёд и обхватила ладонями колени. — Я его очень сильно любила. Он работал слесарем на электроламповом заводе и иногда приносил домой обрывки проволоки.
Такой мягкой, тоненькой. Вечерами мы с ним сидели за столом и крутили из проволоки человечков и фигурки животных. Только у меня получалось плохо, а он смог сплести целый игрушечный огород с лошадками, кроликами и даже с петухом.
Я обратила внимание, что Рая называет отца только «он» и ни разу не сказала «папа».
— А я своего папу вообще не знала. Он умер ещё до моего рождения, совсем молодым. — Я положила руку Рае на плечо. — И не представляю, как иметь папу.
Знаешь, я бы согласилась, чтобы папа нас оставил, если бы хоть раз, хоть один вечерок пришёл ко мне на несколько часов и скрутил фигурку из проволоки. Я бы её хранила. Мы не в состоянии изменить события и не в ответе за поступки других людей, но мы можем простить.
Собираясь с мыслями, я посмотрела в окно на летящие облака и сказала то, что тщательно хранила в тайне:
— У меня тоже был один очень дорогой человек. Лучшей разведчик в полку, весёлый, образованный, искренний.
Мечтала, что закончится война, мы поженимся, поедем к нему в Новосибирск, я пойду работать в школу, а он вернётся в родной институт преподавать. Он обещал, что всегда будет рядом. Обещал.
— А потом? — Рая осторожно прикоснулась к моей руке. — Что случилось дальше? Он погиб?
Мои губы непроизвольно сложились в усмешку:
— Жив, здоров и в меру упитан. А дальше выяснилось, что у него в каждом полку по невесте. И все любимые. Представляешь? Само собой, ваша беда в тысячу раз тяжелее, но понять я могу.
— И ты его простила? — Голос Раи прозвучал тихо, как шелест книжных страниц.
— Простила. Но не сразу, конечно.
Я опустила подробности, как пару недель рыдала навзрыд, со злой яростью обрушивая проклятия то на голову бывшего жениха, то оплакивая свою забубённую головушку. Но надо было работать, регулировать движение, открывать войскам дорогу на Берлин. Артиллерия с обеих сторон фронта била безостановочно, перемалывая мои страдания в бесполезную труху.
