Значит, когда мама воспитывала меня в одиночку, он сидел в тюрьме с этим, как его? Колей-глыбой, заменившем ему семью, жену, дочку. Спасибо, мама, обманула меня лишь в том, что отец умер, а не стала выдумывать про героя-полярника или командира Красной армии, погибшего на деникинских фронтах. Разрозненные кусочки мозаики из упорного молчания бабушки, отсутствия фотографий, неизвестного мужчины, обрисованного соседкой, стали складываться в целостную картину постыдной семейной тайны, которую в литературе иногда именуют скелетом в шкафу.
* * *После обеда у гостеприимных старушек мы лежали на сеновале, глядя, как в золоте солнечного луча медленно кружится хоровод серебристых пылинок. Несмотря на тёплый день, меня познабливало, и я натянула одеяло до подбородка.
— Однажды в девятом классе директор отправил старшеклассников разгружать дрова для школы, — без всякой связи сказал Марк. — Полуторки подъезжали одна за другой, и скоро под окнами школы вырос целый террикон из поленьев. Девчонки хихикали и особо не заморачивались, а парни похвалялись силой, кто поднимет самую большую охапку.
Меня это злило, я вообще не любитель соревнований, даже социалистических, но отставать не хотелось, тем более что все мальчишки выкаблучивались перед одноклассницами, точнее, перед одной одноклассницей — Леной Вороновой.
— Лена Воронова была красивая?
— Очень красивая была! Чёрные локоны, голубые глаза, ресницы — как обувная щётка. По ней почти все пацаны с ума сходили.
Я совершенно, ни капельки не ревновала Марка к неведомой Лене Вороновой, но всё же спросила:
— И ты?
— Я нет! Мне нравилась совсем другая девочка, Катя, некрасивая, вредная и умная.
Но я умело скрывал свою симпатию, и Катя ни о чём не догадывалась. Но вернёмся к дровам. Вообрази: шум, смех, шуточки, и тут я с полной охапкой дров спотыкаюсь и лечу прямо к ногам Лены Вороновой. На единственных школьных брюках дыра, в ладони огромная заноза размером с цыганскую иглу. Я стараюсь не показывать обиды и боли, пацаны заходятся от хохота, и я их не виню — сам был такой.
Помню даже чёрные ботики на ногах Лены, в которые я только что носом не воткнулся. Уши полыхали так, что от них костёр бы загорелся. Во дворе на мгновение установилась тишина, потому что все ждали слов Лены. А она и бровью не повела, словно парни каждый день к её ногам падают. Только взяла мою руку с занозой и спрашивает: «Больно?» Ну какой же мужчина в таком признается? Нет, говорю, ерунда. И улыбаюсь во весь рот, хотя боль до плеча прошивает.
