С матерью они и так последнее время почти, считай, и не виделись. Три последних года не визиты, а азбука Морзе — скоротечное, неровное, рваное общение, в котором время разбазаривалось на обсуждение всего, кроме самого главного.
Поэтому ему стоило немалого труда сохранить спокойствие и, черкнув в ответ пару слов, отложить телефон на край стола.
У матери день рождения.
Юбилей.
Он и так не будет присутствовать на торжестве.
Его искромсанное в клочья сердце лишние двадцать минут могло потерпеть.
Но родительница уже ёрзала на своём месте, явно раздосадованная тем, что в их разговор вклинивалась его личная жизнь.
Особенно как раз когда она желала вытянуть из него хоть что-нибудь о происходящем в этой самой личной жизни.
— Супруга?
Он мотнул головой, и она поджала губы. Раздумывала, стоит ли доверять его немому ответу.
— По работе?
— Это неважно.
— Герман… ты, видимо, стал забывать, что ты не только сверхзанятой деловой человек с миллиардами за душой. Ты ещё и мой сын! И сейчас я пытаюсь поговорить со своим родным сыном после почти двухмесячного молчания, а в ответ слышу только односложные отговорки!
По-своему она была права.
И, возможно, разумнее всего было откупиться малой кровью. Чтобы поскорее завершить свой визит и отправиться навстречу тому, что окончательно разделит его жизнь на до и после.
— Извини. Ты права. Что именно ты хочешь знать? — ни один мускул на его лице не дрогнул, но всё, о чём он сейчас думал, это страшное слово «доказательства» из сообщения Марины.
Мать снова подцепила пальцем цепочку, стараясь не встречать его взгляд:
— Хочу знать, что у вас приключилось. Вы… поссорились?
Его взгляд на мгновение приковался к молчавшему телефону.
— Значит, поссорились, — заключила из его молчания мать. — И… сильно? Сильно поссорились?
Что ею двигало в попытке вытащить из него ответ? Уж точно не стремление посочувствовать — и он очень скоро убедился в верности своих предположений.
— Достаточно сильно, чтобы поднять вопрос о разводе.
Очень глубоко в душе, где ещё ютилась не до конца вытравленная с годами юношеская наивность, он почти неосознанно надеялся, что матери хватит такта опечалиться. Хотя бы для вида.
Но пора бы додавить наивность в себе до конца. В его мире быть наивным даже на один процент из ста — смерти подобно.
Мать отпустила цепочку и подалась вперёд, нависнув над столешницей.
— Герман, не дари мне надежду… Ты это серьёзно? Прошу тебя, скажи, что серьёзно.
