Тщательно проверил, закрыты ли у авто двери, и медленно пошел к подъезду.
Они встали с лавочки, и он решительно пошел навстречу к отцу.
Окликнул его по имени-отчеству. Тот обернулся и стал с удивлением рассматривать высокого и незнакомого парня.
Они поговорили о чем-то совсем коротко, не больше трех минут, а Влада стояла поодаль, не решаясь подойти, боясь помешать.
И увидела, как мужчина махнул рукой, недоуменно пожал плечами и, покачав головой, пошел к подъезду.
А ее любимый стоял как вкопанный, и на лице его застыла гримаса отчаяния и боли.
Она взяла его за руку, и они медленно пошли к метро. Спустя полчаса она решилась спросить:
– Ну, что? Что он сказал?
Он поморщился, словно от зубной боли.
– Он? Он сказал, что бывают ошибки. Я – это ошибка, понимаешь? Как все просто – он ошибся, и я – это ошибка!
Она прижалась к его плечу.
– Да и черт с ним. Подумаешь! Знаешь, у меня дома… тоже… не лучше. Тиран-папаша и абсолютно подавленная им мать. Всю жизнь – ни слова против, ни одного возражения! Виталий сказал, Виталий потребовал, Виталий так любит.
Все! Все, понимаешь? Он сделал из нее какую-то тряпичную куклу. Безмолвную марионетку. И смотреть на все это… почти невозможно. Человек с парализованной волей. Это вообще – человек? Вот я хочу любить ее. А не могу. Могу только жалеть. А его… его – ненавижу! А ведь самое страшное, что я на него похожа. Ты представляешь, похожа!
– Да чем ты похожа? – махнул рукой он. – Глазами и овалом лица?
– Многим, – отрезала она, – я-то знаю!"
"– Слушай, – примирительно сказал он, – а давай не будем про них? У них своя жизнь, а у нас своя.
И мы будем счастливы, слышишь? Назло всем врагам!
– Да какие враги, – устало отмахнулась она, – просто несчастные люди.
Потом ей не раз приходилось слышать, что женщина, выросшая в несчастливой семье и воспитанная несчастной матерью, счастливой быть не может. По определению, как сейчас говорят.
Выяснилось, что да. Подтвердилось. Жизнью и жизненным опытом. И она все думала про свою дочь: ей что, тоже такая судьба? Дочь повторяет судьбу матери.
Несчастная мать – несчастливая дочь. Обязательно так? И этот порочный круг не разорвать никогда? Ах, она бы на все согласилась – на любую сделку с совестью или с дьяволом, – только бы ее Наташка была счастливой. За всех – за нее, за ее мать, за ее бабушку Дашу.
А дочке было уже к тридцати. Ну нет, неправильно. Двадцать пять – это никак не к тридцати, что за глупость! Кавалеров у дочки было как-то негусто.
