Для моего отца имели значение только род и кровь. А еще титул. Когда он посчитал меня недостойным продолжить его род, я для него умер.
Дафна побледнела и прошептала:
– Боже, я не предполагала, что это настолько…
– Хуже, чем можно предположить, – сказал он, удивляясь, с какой легкостью говорит сейчас о том, что все годы было для него под запретом, что он считал постыдной тайной. – Я посылал ему письма. Сотни писем. Просил приехать ко мне. Он ни разу не ответил. Ни разу.
– Саймон…
– Т-ты з-знаешь, что до четырех лет я вообще не мог говорить… Однажды он все-таки приехал и начал трясти меня и кричать, что выбьет из моей глотки слова.
А если нет, забудет обо мне. Проклянет… Т-таким б-был мой от-тец…
Дафна старалась не обращать внимания на то, что ее супруг заикается все сильнее. Это пройдет так же быстро, как началось, говорила она себе. Больше, чем затруднение в речи, ее беспокоило его душевное состояние – печаль в глазах, тихий странный голос.
– Саймон, – сказала она, – это было очень давно. И отца тоже нет на свете.
Успокойся и забудь. Зачем ты начал вспоминать? Зачем?..
Он продолжал, как будто не слышал ее слов, словно разговаривал с самим собой:
– …Отец говорил, что не может меня видеть. Вспоминал, что молился не просто о рождении сына – но о наследнике. А сын, да еще такой, ему не нужен. Для чего? Чтобы род Гастингсов продолжил заикающийся дебил? Чтобы его герцогское достоинство воплотилось в таком, как я, жалком ничтожестве?..
– Но этого же не случилось, Саймон, – прошептала Дафна. – Все произошло не так…
– Мне наплевать, – крикнул он, – как все окончилось! Прав он или нет! Не в этом дело, а в том, каким он был отцом, как относился к сыну… ко мне, в том, что все его чувства затмила родовая гордыня, и он не видел, не ощущал ничего… ничего человеческого… За что должен понести наказание.
Если не он сам, то весь его род! Его род!"
"Дафну обуял страх перед ненавистью, которая читалась на лице мужа.
Еще больше испугалась она, когда он вдруг приблизился к ней почти вплотную и процедил сквозь зубы, глядя прямо в глаза:
– Но смеется тот, кто смеется последним! И я посмеюсь.
Он страшился пуще смерти мысли, что его титул может перейти к такому, каким считал меня, – к заике и дебилу. Но я сделаю хуже. Он перевернется в могиле, когда узнает…
– Саймон! Пожалуйста, прекрати. Мне страшно… Успокойся…
Теперь их роли переменились: уже не он, а она уговаривала успокоиться.
– Нет! – крикнул он так, что она вздрогнула и испугалась, что прибегут слуги.
