Он нависает над ней, вбивается между ног со всей силы. Спина бугрится мощными мышцами, идеально вылепленное тело механически красиво двигается. Без сбоев, без заминок.
Пошевелится не в силах. Меня прибивает окончательно.
Сколько можно унижаться? Я же полюбила его! В вынужденных условиях, но все же. Неужели у Давида нет ни капли уважения. С болью смотрю на дикое соитие через пелену слез. Уши взрывают похабные стоны и хриплые рыки. Это ужасно. С огромным трудом вырываюсь из оцепенения, неосторожно опираюсь о столик, с которого падает декоративная ваза и разбивается.
— Дина? Что ты здесь делаешь? — невозмутимо спрашивает Барский.
— Приехала. За тобой, — с трудом контролирую голос.
Давид медленно встает с кровати. Не торопясь, обвязывает полотенце вокруг талии, скрывая крупный эрегированный член в складках ткани.
— Прогони ее, — капризный голос Завадской заставляет подпрыгнуть на месте.
— Заткнись, — грубо бросает не глядя. — Что тебе, Дина?
— Нужно домой. Жду тебя в машине. Нас ищут Гордеевы.
Давид недовольно морщится.
Мрачно уставившись в угол, обдумывает сказанное мной. Я не смотрю на Завадскую. Много чести для швали, но от обиды, что выбирает ее, пересушенные вены с треском лопаются по всему измученному телу. Призываю на выручку выдержку, которой обучена как собака с детства. Ни единой эмоции при чужих людях. Ни единой!
— Давид! — негромко повторяю.
С абсолютно прямой спиной разворачиваюсь. Придерживая платье, модельной походкой марширую, кусая губы в кровь. Уже в машине вволю реву, как раненая львица.
Сжимаю руль так сильно, что ногти впиваются, вспарывают кожу на ладони. Боль отрезвляет. Мне помогает, когда наношу себе небольшие раны. Иначе я просто сдохну.
Хлопает дверь. Давид садится на пассажирское. Салон наполняется запахом приторных женских духов. Задерживая дыхание, приоткрываю окно, окуривая, как от нечисти, пространство свежим воздухом.
— Не надоело так жить? Бегать? Рыскать как ищейка?
— Надоело. Но разводится нам нельзя. Такое условие договора, да, Давид?
— Мне этот договор удавка на шею! — зло выговаривает и щелкает зажигалкой.
— Вынужден жить с тобой…
— И я ни при чем, Дава, — ору ответно. Глотая обидные упреки. — Только вот год уже так. Год! Неужели я такая противная и страшная? И дела наших родителей мне неинтересны. Они взрослые, сами пусть разбираются. Да, мы стали частью их сделки, но… Но… Я полюбила тебя! Я же не виновата!
— Не неси хуйню, — припечатывает будто тавро дуры на лоб ставит и отворачивается.
