— Какую девушку?
— Ту, с которой ты застала меня тем вечером. Я выгнал ее вскоре после того, как ты ушла.
Я напился еще дешевого виски и всю ночь смотрел на гребаный снежный шар, который она мне подарила.
Это был первый и последний раз, когда я узнал, что такое разбитое сердце. Мучительная боль, эпическое похмелье и модельные блондинки с порочным характером.
Это также включало в себя жизнь с сердцем, в котором находилась дыра размером с кулак.
Я заполнял его выпивкой, сексом и светской жизнью, подходящей для викторианских дворов.
Но оно никогда не было полным.
Не совсем.
— Не важно, — шепчет она, ее голос призрачный, немного хриплый.
— Это важно для меня. Я не трахал ее в тот вечер, когда тебя ранили, Николь.
— Я поверила в это. — она смеется, затем разражается слезами. — В ту ночь я могла думать только о том, что ты с ней. Думаю, я должна поблагодарить тебя за то, что отвлеклась. Боже, я была такой глупой.
— Ты не глупая.
Она еще больше замыкается в себе, используя свои колени как броню против всего мира.
Людей.
Несправедливости.
Я слишком близок к тому, чтобы ударить кулаком по рулю и неизбежно убить нас обоих.
Если бы я послушал ее тогда, если бы я не был так погружён в собственную задницу и так настроен на свою наивную сердечную боль, я бы увидел это.
Я бы увидел ее сокрушение и безмолвную мольбу о помощи.
Но я не увидел.
И все последующие недели я активно притворялся, что она вредитель.
Она тоже не смотрела на меня.
Даже своих обычных взглядов или надменных замечаний не было.
В тот день, когда с Виктории Клиффорд слетела маска и полиция арестовала ее, Николь сломалась, и, возможно, это произошло не только из-за того, что она узнала, что ее единственный родитель монстр. Возможно, она позволила миру увидеть свои редкие слезы из-за боли, которая гноилась внутри нее в течение нескольких недель."
"После того как полицейские вывели ее мать из комнаты, я обхватил Николь за плечи и повел ее в коридор.
Несмотря на то, что рана, которую, как я думал, нанесла она, была свежей, кровоточила и отказывалась затягиваться, я все еще ощущал укол в сердце, наблюдая за ее состоянием.
Я все еще хотел увезти ее подальше от разъяренного дяди Генри и убитой горем Астрид. Несмотря на мою преданность к лучшей подруге, какая-то часть меня хотела защитить Николь от гнева, если она или ее отец решат обвинить Николь в действиях ее матери.
