Ваня-конь успел выдернуть ногу из стремени, соскочил с седла и дальше двинулся убродом прямо по снежному целику, боясь выходить на дорогу, которая вела к заимке.
Ночь наступила светлая, и на подходе к заимке Ваня-конь решил все-таки выбраться на дорогу — сил уже не было буровить глубокий снег, успевший взяться сверху хрустким настом. Взял влево и потихоньку, от сосны к сосне, выбрался. Дорога была пуста. Он перевел дух и пошел по ней, радуясь твердой основе под ногами. Но скоро вновь нутром, безотчетно, почуял опасность.
И свернул с дороги.
Отдышался, прикинул пройденный путь и понял, что вот-вот выйдет к заимке. Тревога не отпускала. Таясь, сторожа самого себя, чтобы не обнаружили, Ваня-конь дальше двигался так, словно шел по первому льду, ожидая, что тот в любой момент может под ним проломиться. Весь его бродяжий и конокрадский опыт подсказывал: есть, есть, и где-то совсем неподалеку, люди. И поэтому нисколько не удивился, когда уловил в свежем звенящем воздухе запах табачного дыма. А скоро различил невдалеке мигающую красную точку папиросы, которая тут же и потухла.
Пришлось сделать большой крюк, но и в этот раз на подходе к заимке он наткнулся на людей. Еще поплутав, Ваня-конь догадался: заимку обложили со всех четырех сторон, но чего-то выжидали и вплотную к ней не подходили. Он отыскал маленькую ложбинку, ползком пробуровил ее на животе до самого забора и перемахнул через него.
— Давайте вашу девку, я ее тем же макаром выведу, — Ваня-конь замолчал, ожидая решения.
— Буди ее, — Боровой локтем толкнул Петра в бок, — и сам уходи с ней.
— А ты?
— Я слуга государев, мне отсюда хода нету. Иди, буди.
Петр помедлил, раздумывая, нерешительно шагнул к двери и остановился, взявшись за скобу. Не оборачиваясь, твердо произнес:
— Я остаюсь.
— Не дури, парень, — резко возразил Боровой, — тебе никакого резона нет голову свою подставлять…
— Я остаюсь! — и Петр, крепко прихлопнув дверь за собой, словно отсек все ненужные разговоры.
Едва он вошел в дом, как сразу же натолкнулся на хозяйку.
Она стояла над плошкой с сальной свечой и чиркала спичками, которые вспыхивали и гасли. В короткие промежутки, когда озарялось ее лицо, было видно, что она что-то шепчет, беззвучно шевеля губами. Наконец спичка загорелась, от нее занялся фитиль оплавленной свечи; хозяйка осторожно подняла плошку, осветила Петра и ровным, деревянным голосом сообщила:
— Девка ваша рожать собралась.
— Как рожать? — опешил Петр.
— Обыкновенно, как бабы рожают.
