Шуршали соломой в разных углах, между собой не разговаривали, а когда нечаянно касались друг друга рукой или ногой, испуганно отдергивались, будто дотронулись до скользкой и холодной змеи.
Хайновский с тоской думал о том, что лучше бы ему уйти по этапу на каторгу, не порываясь на побег, — в этом случае хотя бы оставалась надежда выжить и какая-то определенность. А в сегодняшнем его положении нельзя было даже загадывать завтрашний день — полная неизвестность."
"Тетюхин же ничего не загадывал, он лишь ругал себя последними словами за свою жадность.
Только из-за нее попался на крючок Цапельмана, а когда заглотил, трепыхаться было уже бесполезно. Да и попался-то, если разобраться, по-глупому: принял первую взятку по расписке, якобы за проданный товар. Изрядная сумма закружила голову — Тетюхин впервые такие деньги увидел, вот и подмахнул каверзную бумажку. Дальше разговор был короткий — либо делай, что прикажут, либо бумага уйдет в нужном направлении и тогда скромному чиновнику Тетюхину только одно останется — сушить сухарики на долгие годы.
Сунул коготок и увяз по самый клюв. А дальше — пошло-поехало… И бегал Тетюхин за Дюжевым, как пьяный мужик с топором за своей бабой. Да только напрасны оказались все хлопоты и немалые деньги, потраченные на подкупы, ухнулись, как в прорву. Тетрадь осталась у Дюжева, и тот знает теперь про все замыслы Цапельмана и знает, кто эти замыслы выполнял…
Тетюхин вздохнул, подтянул ноги и, свернувшись калачиком, затих до самого утра, которое, как известно, мудрее вечера.
Утром, чуть свет, Тихон Трофимович был уже на ногах и с готовым решением. Не позавтракав, чаю не попив, он велел заложить легонький возок и скоро уже стоял на крыльце незавидного домика, где проживал одинокий учитель томской гимназии Воронцов. С учителем у Тихона Трофимовича были отношения приятельские — тот снабжал его книгами и любил поговорить на разные темы. Бывало, что в этом домике Дюжев засиживался допоздна. Но в столь ранний час никогда не появлялся, и потому Воронцов, еще в халате и заспанный, слегка удивился, но сразу же пригласил в дом, и скоро они уже беседовали о причине столь раннего визита.
— Прочитать и переписать на русский несложно, Тихон Трофимыч, — раздумчиво говорил Воронцов, перелистывая тетрадь в клеенчатой обложке, — тут одна только заковыка — очень уж почерк неразборчивый, дня два мне понадобится, не меньше.
— Уж будь ласков, Николай Иванович, поскорее только — дело не терпит, я за труды отблагодарю.
