— Не подкатятся, — твердо успокоил его Петр, — теперь, Тихон Трофимыч, ты уж не обижайся, ты им нужен, как… Совсем ты им теперь не нужен. Ни капли! Живи спокойно и не оглядывайся. Что им требовалось, они получили.
— А с этими двумя чего делать? Их-то куда? На волю выпустить?
— Тут подумать надо.
— У меня и так голова трещит от этих дум, скоро лопнет.
Решили пока, для надежности, отправить их в другое место. Петр съездил к Бабадурову и договорился с ним, что ночью Сергей отвезет Хайновского с Тетюхиным на заимку за городом.
И пусть они там поживут под надежным присмотром. За это время, глядишь, чего-нибудь и прояснит."
"Ночью Сергей вывез Хайновского с Тетюхиным, как договорились, а утром явился и, лупая светлыми нахальными глазами, пожаловался:
— Уж больно прыткими они оказались, таки прямо буйные. Развязались — и на меня, душить стали, всю шею исцарапали, я уж думал, и в живых не останусь…
— Да где они, не тяни! — заревел Дюжев.
— Дак в Страшнум логу, Тихон Трофимыч.
Я изловчился, ножик-то из-за голенища выудил… ну и спихнул их в лог. Прирезанных, сам знаешь, всегда туда скидывают…
— Это Бабадуров велел прирезать, отвечай, сукин кот, как на духу!
— Да сами они развязались, а хозяин здесь ни при чем… При чем тут хозяин?!
Ясно было, что правды от пройдохи не добиться, как ясно было и другое — Бабадуров, наученный опасной жизнью, оказался умней и дальновидней, чем Петр с Дюжевым. Раз, два — и концы в лог. Ищи теперь хоть до посинения — ничего не отыщешь.
Еще неделю после этого прожили Дюжев и Петр в ожидании. Но ничего за это время не произошло, ничего не случилось и жизнь входила в прежнюю, спокойную колею. На исходе недели Петр завел разговор о паспорте и о том, что настало время собираться ему в дорогу.
Дюжев от известия даже растерялся:
— Кто тебя отсюда гонит? Живи, сколько потребуется.
— Нет, Тихон Трофимыч, загостился я в этих краях, уезжать надо. Вот паспорт бы мне…
— Будет тебе паспорт, не переживай.
Весь следующий день Дюжев метался по Томску, как угорелый, и вернулся только к вечеру. Взмыленный, будто его запрягали в телегу и гоняли по полю, он тяжело шлепнулся на стул и едва отдышался. А отдышавшись, весело подмигнул Петру и потер руки, как будто только что заключил уж шибко выгодную сделку.
— Живем, братец ты мой, Петр Алексеич, живе-е-ом! Вот он, документик-то, чистенький, как слеза непорочная. На-ка, держи, живи и радуйся.
