Высокие глухие ворота закрыли, заперли изнутри на толстенный березовый запор, перевели дух. Ну и ладно. Пронесло. А дальше видно будет.
Лошадей распрягли, Хайновского с Тетюхиным в подвал посадили, где в свое время Петр пребывал, Сергея в трактир к хозяину отправили, и только после этого Дюжев с Петром поднялись наверх. Тихон Трофимович сразу же кинулся к книжному шкафу, порылся в бумагах и вытащил тетрадь в клеенчатом переплете. Шлепнул ее на стол.
— Вот она, родимая. Чуть башки из-за нее не лишился. Ну, Захар, ну, Захар, едрена канитель, знал бы, я бы тебя послал куда требуется…
— И она все время тут лежала?! — изумленно воскликнул Петр.
— А куда бы она делась? — сердито отозвался Дюжев, — у меня в дому еще не воруют. Я ведь, коли по правде, забыл про нее. Поначалу-то приходил этот Тетюхин, почему я его и узнал. Крутил-вертел, мямлил, мямлил, в конце концов разродился: «Продай тетрадь, которую тебе ямщики передали». — «Ну нет, — думаю, — пошел ты к лешему, дело темное». Не знаю, говорю, никакой тетради, в глаза не видел, и ты ко мне с ерундой не приставай.
Отправил его сурово: «Еще раз, — говорю, — придешь — с крыльца спущу». Вот тогда они и начали мне подножки ставить, расчет-то у них простой был — либо разорим, по миру пустим, либо тетрадь эту чертову выкладывай.
— Надо бы записи в тетради перевести на русский, тогда бы ясно стало — зачем они за нее так бьются?
— Да я ее сожгу лучше! И спать буду спокойно.
— Глупо это, Тихон Трофимыч, глупо…
— Ну ты еще, умник нашелся! Ладно, не серчай, давай-ка лучше поужинаем.
Велел подать ужин наверх, а сам все сидел, листал тетрадь и удивленно хмыкал, раздирая бороду короткими пальцами.
— Никак у меня в голове не укладыватся, — заговорил он, когда выпили с Петром по рюмке вина и закусили, — хоть расшиби меня на месте, а только не верится! Ты сам-то веришь?
— А как не верить, Тихон Трофимыч? Доказательства — в подвале сидят.
— Да-а… Это верно, — раздумчиво протянул Дюжев и взял за горлышко пузатый графинчик с вином, — вот уж не гадал, не думал, что мне на старости такое выпляшется.
Давай-ка, Петр Алексеич, ишо по махонькой опрокинем да спать ляжем. Притомился я, братец, не по моим годам такие скачки…
Выпили еще по одной, пожевали лениво и молча разошлись спать. Но уснуть ни тот, ни другой долго не могли, ворочались, вздыхали, и каждый на свой манер обдумывали свое прошлое и пытались загадать будущее.
Не спали в эту ночь и Хайновский с Тетюхиным.
