Летел, замирал на миг и с новой силой воспарял над округой:
Топтали травушкуВсе боярские сватья,Сватали за красную девушку,Спрашивали у ближних соседушек:— Какова, какова красна девушка?Феклуша, совсем было развеселившаяся у костерка с ребятишками, сразу узнала звонкий голос своей соперницы. Сколько раз слышала его на вечерках. И вот теперь — сильный, счастливый… Она выпрямилась, сунула дурыгинскому парнишке ошкуренную веточку с наколотой на нее стерлядкой и медленно пошла к воде. А голос Марьи догонял ее, звенел и радовался.
Феклуша подняла глаза, и мир, который еще недавно представал для нее светлым и бесконечным, вдруг почернел, скукожился, словно березовый лист на огне. Сгорела спаленная пламенем девичья любовь, горячий пепел остался. И как дальше жить с этим неостывающим пеплом?!
Нос лодки был лишь чуть-чуть затащен на берег. Феклуша легко столкнула ее, ловко запрыгнула и села за весла. Сильными, резкими гребками развернула лодку и погнала ее наискосок течению к самой излучине, где вода, закручиваясь в воронку, светлела, будто заплата.
— Ты куда лодку погнала, курица?! — заблажил с берега Васька.
— Я сейчас! — отозвалась ему Феклуша. — Сейчас!
Раз-два-три! Раз-два-три! Тяжелые весла совсем не тяжелые. И откуда только силы взялись! Лодка ходко подвигалась к самой стремнине. И как только нос ее коснулся светлой текучей заплаты, Феклуша бросила весла, перегнулась через борт, опустила руки в прохладную воду, широко раскрытыми глазами увидела перед собой бездну и еще услышала с берега, с дороги, с медленно плывущих возов:
Ростом она, ростомНи малая, ни великая,Личиком, личикомБело-круглоликая,Глазушки, глазушки,Что у ясного сокола,Бровушки, что у черного соболя,Сама девка бравая,В косе лента алая…Охнула от леденящего страха, который заполнил ей грудь, и невесомо, будто пушинка, соскользнула с борта.
Длинная коса вытянулась по течению, мелькнула, извиваясь, и исчезла.
— Утопла! Фекла утопла! — закричал и поперхнулся Вахрамеев.
Вылетел из воды, как пробка, и ошалело заметался по берегу. — Уто-о-пла-а!
Голос у него прорезался снова и от собственного крика Вахрамеев совсем потерял голову. Размахивая длинными худыми руками и продолжая орать, как под ножом, он припустил напрямик к деревне, словно скаковая лошадь. Мелькали белые ягодицы, тряслось и подпрыгивало хозяйство, а Вахрамеев все рвал и рвал, отмахивая тонкими ногами огромные прыжки.
