Она протянула руку, провела по его голове ладонью, а потом вдруг обняла его голову и, притянув к себе, сильно поцеловала в губы.
– Пойдем, Ася, – негромко сказал Константин.
Впрочем, едва ли его кто-нибудь услышал бы, даже если бы он закричал во весь голос. Все взгляды были устремлены на целующихся Есенина и Айседору.
– Ты опасаешься за мою нравственность? – усмехнулась Ася. – Не волнуйся, Костя, у меня, возможно, потому и нет мировой славы, что нет той раскованности, какая есть у Дункан.
– Пойдем, Ася, – повторил он.
– Я завтра уезжаю, возможно, надолго. Мы не успеем поговорить и… вообще ничего не успеем.
Она вздрогнула от его слов и, кажется, сразу забыла и про Есенина, и про Дункан, и про мировую славу.
– Ты уезжаешь? – растерянно спросила она. – Куда?
– Дома расскажу, – ответил Константин. – Здесь, кажется, есть телефон? Я вызову машину – незачем тебе под дождем мокнуть.
Глава 7
Минск так очевидно отличался от Москвы, что Константин не мог этого не заметить, хотя был настолько взбудоражен расставанием с Асей, что не заметил даже и дороги сюда, и всю дорогу думал только о ней… Он не ожидал от себя такой чувствительности – или не чувствительности, а чего-то другого? – но это было так.
Асины глаза смотрели на него из тревожной тьмы за вагонным окном, он слышал ее голос в перестуке колес и в шелесте деревьев на станциях."
"И только когда машина, на которой его привезли с вокзала, остановилась перед небольшим двухэтажным домиком и шофер поставил на тротуар его вещи, он наконец огляделся если не с любопытством, то хотя бы с некоторым вниманием к тому месту, где ему предстояло жить, и, возможно, жить долго.
Все дома в Троицком предместье были похожи на этот его – теперь его! – дом: аккуратные, провинциально маленькие, и даже не то что просто маленькие, а какие-то… непритязательные. В скромности этих домов, в уюте спускающихся к реке улиц совсем не было того лихого размаха, который сразу чувствовался в Москве, притом чувствовался совершенно неведомым образом – ведь и в Москве хватало тихих переулков и маленьких домов.
Но что-то здесь было совсем другое, и это «другое» совершенно Константина не обрадовало. Может быть, не обрадовало не само по себе, а просто потому, что на сердце у него вообще лежала тяжесть. Но какая разница, почему он не почувствовал радости?
Шофер понес вещи в дом, а Константин закурил и огляделся, стоя прямо под окнами своей квартиры. Справа тихо шумела река, названия которой он не знал. Слева на горе возвышалась церковь.
