— Но всем сердцем… Задержи это… Сейчас…
Андрей сдавленно матерится и продолжает меня раздевать. Знаю, что просить остаться не станет. Он изначально не просил. Не в его это характере. Когда чего-то хочет, берет и делает. Действовать разговорами ему сложно. Чаще, напротив, только хуже делал, когда решал что-то озвучить.
Мой грубиян… Дровосек. Дуболом Рейнер. Мой.
Жалит и сводит с ума прикосновениями. Следы оставляет. Уже оставил… Зарубцевались. Жить, как раньше, не позволят. Я уже другая.
Этой ночи нам обоим мало будет.
Он меня всю запятнает. Каждый участок моего тела. Я не против. Только за. Всеми фибрами души. Теперь мне ничего не страшно и не противно. С ним любую любовь принимаю. Самые откровенные и грязные формы. Кайфую от этого не меньше, чем сам Андрей. Осознание единения до сладострастной дрожи доводит. Его власть надо мной не унижает. Она дарит безумное наслаждение.
Когда входит в меня, плачу и дрожу. Не могу сдержаться. Он это понимает правильно. На миг застывает. Гладит лицо, стирает горячую влагу.
И целует. Не торопится двигаться, а я тороплюсь.
— Трахай меня… Трахай меня, пожалуйста…
И он трахает. Сначала томительно и нежно. Затем быстро и грубо, выбивая гудящие стоны и крякающие охи. Потом обратно мучительно медленно. Даже когда кто-то из нас кончает, не останавливаемся. Меняется темп и амплитуда, но полностью движения не прекращаются. Этот процесс длится бесконечно. Семя вытекает из меня, моей собственной смазки становится все больше и больше. Но остановиться не можем.
Лишь ближе к шести часам утра силы полностью покидают нас.
В окно бьется рассвет нового дня, однако уснуть даже не пытаемся. Слишком мало времени осталось, не для сна оно. Виктор приедет в девять. Андрей настоял, я договорилась.
Еще чуть-чуть, и все решения сама принимать буду. Радуюсь ли я? Нет. Не стоит это всего остального.
— Тебе, правда, ничего не угрожает? Не обманываешь, чтобы успокоить? — в сотый раз поднимаю эту тему.
Тревога не отпускает.
Рейнер с минуту молчит, потом отвечает каким-то слишком равнодушным тоном:
— Не обманываю.
После того сладкого безумия, что мы вытворяли ночью, эта холодность ощущается резче, чем когда-либо.
— Когда ты жил в нашем доме… — зачем-то хочу поделиться. — Тогда еще… Когда я тебя видела, у меня внутри все клокотало. Ты мне нравился… Кхм… — сажусь и обхватываю себя руками. — Да ты и сам, наверное, замечал. Это я… глупая…
Андрей никак не реагирует на это признание. Я обернуться не решаюсь. Остается подняться и пойти в душ.
